(Не) Зажившие раны

Хэйден не знает куда идти, просто меряет шагами недавно асфальтированные дороги Саутсайда. Осколки от разбившихся бутылок спиртного хрустят, как выпавший, на задворках ноября, снег, от подминающих под себя тяжёлых ботинок. Время давно перевалило за полночь — на, обычно шумных и живых, улицах ни единой души. Скитаться вот так уже нет сил, но возвращаться домой не хочется, поэтому она шагает дальше, по сомнительному пути из окурков и мусора. Ночной августовский ветер бьёт прямо в лицо, режет кожу, сдирая отвратительную корку с запёкшейся крови. Она еле дотрагивается до разбитой губы. В голове заезженной пластинкой прокручиваются события, произошедшие за последние несколько часов: бухой в стельку отец, накинувшийся на неё с кулаками, затравленный взгляд Джейдена, при виде рассечённой брови старшей сестры. Старшие братья, усердно пытающиеся оттащить неугомонного папашу от неё. В момент, когда град ударов на мгновение прекратился, её взгляд зацепился за чуть приоткрытую дверь, сквозь которую сквозил ветер. Используя секундную заминку, на еле гнущихся ногах, она ринулась на улицу. Её никто не стал останавливать. Она зажмуривает глаза и смыкает пальцы в кулаки, оставляя на внутренних сторонах ладоней лунки-полумесяцы. Край рассудка вылавливает странный отзвук, который ощущается будто через толщу воды. Осознание заставляет органы сжаться до атомных размеров — кто-то кричал. Она распахивает глаза, ведёт головой несколько раз, окидывая взглядом окрестности района. Хэйден так и остаётся стоять на месте, также бессмысленно поворачивая головой из стороны в сторону. Пространство вокруг наполняется едва уловимым напряжением. Гробовая тишина, окутавшая каждый закоулок, словно сгущается, всё сильнее давя на уши. Пока крик снова не повторяется, больно пройдясь по воспалённому сознанию Хэйден. Немедля ни секунды, она срывается с места. Необоснованный страх тугим кнутом затягивает гортань, заставляя бежать быстрее. Кислород, с каждым сделанным шагом навстречу неизвестности, всё сильнее опаляет лёгкие. Ноги сами несут её в сторону моста, откуда был слышен крик. Её взгляд цепляется за силуэт, сидящий на мосту. Она ускоряется, за несколько секунд обегает несколько метров, разделяющие её и таинственную фигуру. Коуэлл хватается за парапет моста, пытаясь удержать равновесие. Она дышит через раз, жадно втягивая воздух, старается привести в норму, сбившееся от бега, дыхание. Хэйден поворачивает голову влево, сталкиваясь со взглядом парня перед собой. Он выглядит нездорово: немного припухшие и стеклянные глаза, муторно-расплывчатый взгляд. Спина сгорблена, а плечи опущены донельзя. Его длинные тонкие пальцы, нелепо увешанные пластырями, сильно сжимают бутылку Heineken. Он напоминает напуганного и потерянного зверя. Что-то в его взгляде заставляет нервно сглотнуть вязкую слюну. Она стоит так некоторое время, просто буравя взглядом его профиль. Пауза между ними затягивается на слишком долго, и она тяжело вздыхает. Уж лучше выслушивать нытьё, чем стоять в давящей тишине, закладывающей уши. — Тебя бросил бывший? — неловким тоном, саркастично роняет она, после затянувшегося обоюдного молчания. — Отец — еле слышно отвечает незнакомец. — Хэйден — заученно возглашает она, растягивая губы в едва заметной улыбке. — Не очень-то приятно знакомиться в такой обстановке — упрямо гнёт свою линию, стараясь заполнить возникшую между ними напряжённую тишину. Он отрывает взгляд от тёмной глади воды и проводит глазами по её лицу, пытается оценить её реакцию. Незнакомка ведёт себя живо, даже несколько суетливо; нервно поправляет выбившиеся из хвоста пряди тёмных волос, неловко переступает с ноги на ногу, сильнее кутаясь в толстовку от промозглого холода августовской ночи. — Мэйсон — выдыхает он, после пары мгновений смущающей паузы. — Ты не выглядишь, как типичный мажорик из Нортсайда — Хэйден снова пытается залатать напряжённую тишину неуместной шуткой, но получается из рук вон плохо. — Слушай, чего тебе вообще от меня надо? Почему ты вообще прикапываешься к незнакомым людям? Заняться нечем? — не выдерживая, раздражённо цедит Мэйсон. Его голос заметно хрипит и он, до побеления костяшек, сжимает бутылку пива. Хэйден с громким звуком приземляется рядом с ним, пропуская ноги через железные прутья. Она вытаскивает из упаковки одну бутылку, зубами цепляясь за крышку. — Да, нечем, мне даже пойти некуда — будничным тоном сообщает Коуэлл, небольшими глотками отпивая содержимое ёмкости. Она сама не знает, зачем говорит и делает это всё, но подсознание подсказывает, что именно так поступить нужно в этот момент. Он внимательно прослеживает за каждым её действием, невольно останавливаясь на кровоточащих ранах, которые при свете луны кажутся бордово — алыми. На по-детски пухлых щеках красуются несколько глубоких раскрывшихся порезов, словно по чужому лицу хорошенько прошлись острым лезвием. Он непроизвольно морщится — она выглядит ещё хуже, чем он. — Из-за этого? — Мэйсон неопределённым жестом пальцев указывает на свежие раны. — Да, и ещё потому что мой отец — тот еще уёбок, который сломает мне руку в трёх местах, если я попробую заявиться домой в ближайшие два часа, — Хэйден растягивает губы в самодовольной улыбке, обнажая передние клыки. Со стороны, это начинает напоминает оскал. Он лишь хмыкает, больше не говоря ни слова. — А с твоим-то что? — она первой решается нарушить выстроившийся хрупкий баланс между ними. Он никак не реагирует, продолжая гипнотизировать тёмную гладь воды, пытаясь рассмотреть что-то в глубине. Он обращает всё своё внимание на свои руки, крепко сцепленные в кулаки. Зубы больно прокусывают слизистую нижней губы, и он рвано вдыхает. Мэйсон долго колеблется, не зная, как поступить дальше. — А мой был требовательным мудаком — наконец подаёт голос Мэйсон. Его голова взмывает вверх, встречаясь с её глазами. Но её взгляд оказывается не таким, каким он ожидал. Она смотрит без упрёка и понимающе кивает. Хэйден чуть склоняет голову вперёд, ожидая продолжение. — Я… — он запинается на полуслове, слова комом застревают в горле. — Я не могу прекратить думать о нём — Мэйсон разочарованно мотает головой из стороны в сторону, стараясь глубоко вздыхать и выдыхать. В уголках глаз начинает адски щипать. Он крепко зажмуривает глаза, сдерживая непрошенные слёзы, которые бесцветной пеленой накрывают всё видение. — Я не могу привыкнуть к реальности, мне хотелось верить, что со временем всё пройдёт, но всё, что я чувствую — это то как ситуация усугубляется. — первая пробившаяся слеза одиноко катится по щеке, очерчивая линию челюсти и подбородка, оставляя после себя мокрую дорожку. — Эмоций слишком много, чтобы хотя бы попробовать с ними справиться. — Иногда мне так трудно даже дышать, хочется просто сдаться. Он всё ещё сидит в моей голове. И я не могу справиться с грёбанным чувством вины. — Она видит, как он пытается спрятать слёзы. Его голос предательски подрагивает, с потрохами его выдавая. Он ядовито усмехается, отпивая за один раз почти треть бутылки. Горло прожигает горечь, а в районе грудной клетки тёмным пятном расползается боль. В его глазах мельтешат осколки разбитого стекла и слёзы застилают всю видимость, не давая без затруднений взглянуть на её реакцию. — Что самое худшее делал твой отец? — она нарочно делает акцент на слове «худшее». Хэйден тонкой иглой изнутри, почти что, прокалывает любопытство. Она несколько секунд пристально вглядывается в зрачки Мэйсона, после этого неловко опускает глаза. Она снова не знает, что делать, но уже не пытается сгладить давно обострившиеся углы. Слова не лезут из глотки, в гудящей голове не единой мысли. Бессилие и отчаяние вот-вот рухнут на голову огромной лавиной. Мэйсон желчно хмыкает, на этот раз не предпринимая попыток скрыть злость и обиду. Его начинает мелко трясти, то ли от холода, пробирающего до самых костей, то ли от подступающего горлу комка, вероятно, нервов. Мэйсон не мог понять, как докатился до состояния, в котором абсолютно незнакомой девушка выливал все свои проблемы. Он также не мог понять, почему именно её молчание он воспринимал таким комфортным. Но она помогала справиться со всеми бушующими внутри чувствами. Помогала, просто сидя рядом и выслушивая всё дерьмо, которое случилось с ним. Он больше не может и не хочет находиться в эмоциональной яме. Ему ведь, в действительности, нечего терять — она уйдёт, и они больше не встретятся, а Мэйсону уже как пару месяцев нужно прочувствовать и отпустить непрожитую обиду. Он глубоко вздыхает, набирая в лёгкие побольше кислорода. — Выкладывай. — привычным тоном заявляет Хэйден, для пущей убедительности склоняя голову вперёд. И это срабатывает, как спусковой механизм, внутри Мэйсона в конец ломается ржавый трухлявый замок, который последние пару месяцев держался на добром слове, выпуская наружу всё, что было бережно спрятано за ним все эти годы. Он рассказывает ей всё — от начала до конца. Рассказывает о том, как скрывался и прятался в ванных комнатах и рыдал подолгу. О том, как долго пытался доказать отцу, что стоит хоть каких-то жертв с его стороны. О том, как плохо чувствовал себя после неудавшихся попыток. О том, как сбегал из дома, чтобы показать, что ему небезразлично всё, что происходит с ним. Мэйсон говорит много, быстро, с эмоциональной окраской, с дрожью в голосе и неправильной расстановкой пауз. А Хэйден не в силах даже вздохнуть. Она с непередаваемым ужасом понимает, насколько омерзительно это звучит с уст другого человека и точно также понимает насколько у них похожая ситуация. Каждое слово бьёт хлеще любой звонкой пощёчины. И когда Мэйсон рассказывает о наплевательском отношении матери, это выбивает её из колеи окончательно. Внутри неё — ураган из давно забытых и запрятанных, где-то в трещинах под рёбрами, чувств и мыслей. Прямо сейчас, все нахлынувшие воспоминания рвут душу в клочья, царапаясь и скребясь наружу. И вот, Мэйсон замолкает, дышит прерывисто, рвано и смотрит на Коуэлл своим блестяще-стеклянным взглядом. Она открывает и закрывает рот, в нелепых попытках сказать хоть что-то. Хэйден неосознанно тянет левую руку и кладёт её на его плечо, мягко поглаживая ткань рубашки. И в каком-то нелепом, импульсивном порыве, она притягивает руки ближе к нему и обхватывает его предплечья. Запястье с премерзким звяканьем ударяются о прутья, ноющей болью отдаваясь до самых ладоней. Хэйден тянет его ближе, заключая в крепкие объятия. Коуэлл мягко поглаживает по спине, с каждой секундой всё яснее ощущая, как толстовка промокает от пролитых слёз. Он жалостно всхлипывает, сильнее цепляясь за её плечи. Ненавижу Ненавижу Ненавижу Мэйсон раз за разом прокручивает это знакомое чувство в голове, пытаясь внутри нащупать оголённые провода, чтобы прикоснуться к ним. Но слово остаётся просто словом. Он мелочно радуется своему немалому достижению — он, хоть на какое-то время, может расслабиться. Мэйсон упорно старается не думать о том, что, возможно, это всё из-за того, что у него настолько снизился эмоциональной диапазон, что попросту нет сил испытывать хоть что-то. Он подальше отметает от себя все мысли, появляющиеся в голове. Главное, сейчас, в данном моменте, всё относительно хорошо. И это всё, что имеет хоть какую-то важность.

***

Они сидят так уже долгий промежуток времени. Все конечности, которые могли затечь, уже давно затекли. Тишина стоит звенящая, её прерывает лишь тихие, периодические всхлипывания и умеренный темп сердцебиения. Мэйсон первым разрывает объятия, отстраняясь настолько далеко, насколько того позволяет и без того сокращённое расстояние. Он яростно трёт щёки — слёзы давно высохли и оставили после себя едва заметные дорожки. — Ты должна уйти — он хрипит, вдыхая прохладный воздух через плотно сжатые зубы. Хэйден растягивает губы в усталой полуулыбке, обнажая передние клыки. Её голова взмывает вверх — она недолго вглядывается мерцания Луны с нечитаемой эмоцией на лице, прежде чем вытащить свисающие ноги через железные прутья и встать. — Ты обязательно будешь в порядке. — она снова улыбается. И Мэйсон подхватывает её настрой — растягивает губы в слабой тени ощутимой улыбки. Вероятно, это последний раз, когда он видит её улыбку. Мэйсон сидит на этом мосту долго, протяжно и с щемящей сердце пустотой наблюдает за всё дальше удаляющейся немного сгорбленную спину. Он обещает себе оставить воспоминания об этом дне вместе со всей вылившейся из него истерики. Он может позволить себе, скупо и еле приподнимая уголки губ, улыбнуться — ему, впервые за долгое время, дышится безболезненно.