Мое последнее письмо

      «Знаешь, записывая сейчас эти строки в бесполезной надежде на то, что ты поймешь меня, я не могу перестать плакать. Забавно наблюдать за растекающимися от влаги чернилами, но, разве в этом есть хоть что-то по-настоящему интересное? Конечно, нет. Это моя психика уже не выдерживает. Я так хочу крепко обнять тебя сейчас, прижаться и просто заплакать, так по-детски, позволить себе проявить эмоции, не смотря на твердящее истину общество — ведь, мальчики не плачут, не так ли? Почему я все-таки решился написать тебе письмо, несмотря на столь долгое время, прожитое в коконе лжи, искусно сотканном моими словами? Я не хотел оставлять тебя совершенно одного, без объяснений. Я понимаю, простить подобный поступок будет очень сложно, но осмелюсь попросить — не держи на меня зла, я больше не в силах терпеть подобного. Каждый день эти воспоминания заставляют меня с трудом сдерживать громкий крик отчаяния, крик, который заберет с собой все мое дыхание и надорвет связки. Знаешь, мне кажется, что моя душа, которая раньше пыталась держать в себе хотя бы капли надежд, разбита и растоптана в пыль под их безжалостными ногами…».       На минут отложив ручку, парень встряхнул кистью и смахнул слезы, предательски стекающие по его щекам на быстро размокающую бумагу — если так пойдет и дальше, его последние слова так никогда и не сможет прочитать человек, которому они адресованы. Зарывшись пальцами в бледно-фиолетовые волосы, подросток изо всех сих старается успокоиться, оттягивая достаточно длинные, для «стандартного» по мнению общества, парня, волосы, и вновь поднимает ручку, выражая уверенность в своих действиях в каждом жесте — лишь стеклянный взгляд, затуманенный пеленой слез выдает его отчаяние. Темно-синие синяки на запястьях все еще болят, отрезвляя — они служат лучшим напоминанием о той тяжелой ночи, которую хотелось бы просто забыть, вычеркнуть из памяти, вырвать, как ненужный лист бумаги…       «…Тебе никогда и в голову не могло прийти, насколько жестоко общество, окружающее нас, уж я об этом позаботился. Как мог, я старался изолировать тебя от грязи и греха окружающего мира, чтобы сохранить в тебе невинность, тот яркий лучик надежды для прогнившей изнутри вселенной, тщательно скрывал каждый синяк, ожог или царапину — я не хотел увидеть твое разочарование, не хотел, чтобы твоя вера и розовые очки хоть немного пошатнулись, а еще больше я бы не хотел, чтобы ты разочаровался во мне. Твоя улыбка и радостный блеск глаз — лишь ради них я был готов врать бесчисленное количество раз, становясь таким же гнилым, как и они. На улице сейчас такой холодный ветер, но я ничуть не жалею, что решил оставить окно открытым — слабая прохлада позволяет мне чувствовать себя живым, правда, из-за этого слезы все сильнее катятся вниз. Так больно говорить тебе «прощай»… Кажется мои мысли слишком сильно путаются, раз такое короткое по определению письмо я растянул почти на целый лист, прошу, не сердись на меня за это. Я понимаю, каждая буква, написанная здесь причиняет тебе боль — или это делает мое безжизненное тело, которое, скорее всего, ты уже снял с петли, в попытке спасти, — но я не могу остановиться на половине пути. Ты был для меня всем, моей надеждой и светом, единственным смыслом, но я вынужден оставить тебя в одиночестве, не в силах более спокойно жить. Их гниль вышла за все границы разумного, и я не могу оставаться на этой планете, ходить по одним дорогам с тобой и улыбаться, глядя в твои искренние глаза — я — грязь, увядший лист на дереве, который должен покинуть дом и сгнить в земле. Я больше не в силах так правдоподобно лгать, отсиживаясь в своей комнате — каждый шаг причиняет мне невыносимую боль, сводящую с ума, но твой взгляд, пронизанный беспокойством и печалью делает мне больнее в несколько раз. Не знаю, понял ли ты, что произошло на самом деле, но моя рука не поднимется написать это грязное слово, зная, что это прочитаешь ты. Прости, что я грубил тебе и практически силой выгонял из комнаты — я лишь хотел защитить тебя. Сейчас я зажег одну из немногих сохранившихся у меня сигарет. Я помню, как сильно ты беспокоился, когда нашел мой тайник и как тяжело было мне оправдываться. Все же, перед моим самым страшным решением, я хочу запятнать себя окончательно — моя душа, и без того гнилая, должна навек пропитаться сигаретным дымом и пылью из-под чужих ботинок. Я слышу твои тихие шаги на кухне, кажется, ты собирался печь пирог, поэтому, обязательно придешь ко мне уже совсем скоро. Что же, когда это случится — я буду уже мертв, прошу, прости меня, и запомни, что я люблю тебя, и всегда буду любить. Веревка, а точнее, канат, уже завязана в петлю — это было той еще морокой, но я справился, — висящую на крючке от люстры. Недавно ты так вовремя решил сделать ремонт в моей комнате… Спасибо тебе за все, и, прошу тебя, не плачь, когда увидишь мое мертвое тело, или синяки на нем — я не могу позволить себе рассказать все даже сейчас — ради меня, улыбайся и дальше так же невинно и ярко. От всего сердца, я надеюсь, что ты сможешь простить мне мой поступок. Даже если рай и существует, я никогда не попаду в него, а ты, несомненно, окажешься там — нам не суждено встретиться больше никогда. Прощай.»       Поставив последнюю точку, подросток улыбнулся, так чисто и непорочно, как не улыбался уже давно, заметив, что влага на щеках неприятно подсыхает — кажется, он выплакал все, что мог, готовясь совершить последний акт в пьесе своей недолгой жизни. Моря, реки, озера и океаны, времена года и течение времени — все это останется прежним, хотя его самого уже не будет. Такие мысли отчасти пугали, но, скорее, радовали Кошмара, готового сделать последний шаг. Шаг, и Найтмер уже стоит на табуретке, крепко сжимая в мокрых от волнения ладонях петлю, просовывая туда собственную голову. Ему было совершенно наплевать на крошечное расстояние до пола и маленькую скорость паденья — таким образом, он никак не сможет сломать себе шею и умереть быстро, его доступ к кислороду окажется перекрыт. Решиться на этот толчок оказалось сложнее, чем казалось изначально. Твердый канат неприятно сдавливал шею, а слезы вновь потекли по щекам, но пути назад уже не было. Внезапный стук в дверь напугал подростка, заставив потерять равновесие, и в ужасе лишиться последней опоры. Сдавленный хрип вырвался из горла парня, отчаянно старающегося бороться за жизнь — инстинкты брали верх, и руки нещадно царапали слишком толстую веревку, стирая кожу в кровь. Последняя судорожная попытка вдохнуть, и безжизненное тело осталось висеть посреди комнаты, словно чья-то игрушка, подвешенная ради забавы безжалостным ребенком.       Для того, чтобы открыть дверь, стучащему ранее Дриму понадобилось около пяти минут — с едва найденным ключом от комнаты, он ввалился в комнату, оглядываясь вокруг в поисках брата, пока взгляд не зацепился за уже слегка побледневшее тело, заставляя сердце колотиться в бешеном ритме, а соленые капли наперегонки покатились вниз, стремясь столкнуться с полом и разбиться в дребезги, как и сердце только что вошедшего подростка. Так быстро, как он только мог, сняв тело, парень не смог сдержать подступающую истерику, глядя на окровавленные пальцы и синеющие губы единственного по-настоящему родного для него человека. Заметив в кармане кофты исписанный листок бумаги, Мечта дрожащими руками развернул его, едва сдерживаясь от настоящего нервного срыва — посреди, аккуратным каллиграфическим подчерком старшего было выведено три слова «Мое последнее письмо». Прижав к себе холодное тело, парень громко закричал, заставляя соседей вызвать в их дом полицию…