Бессмысленность/Inanition

— Борись, — говорит он сам себе. Но отражение усмехается, и он понимает, что это бесполезно. Бесполезно, как и большая часть его усилий. Он прижимает ладони к запотевшему зеркалу, смотря, как по его поверхности бегут встревоженные ручейки. Эрен ощущает, что такие же текут и по его лицу. Сегодня потолок был таким же белым, как вчера, таким же белым, каким будет завтра. Он смотрит каждую ночь, лежа на холодных простынях. Эрен никогда не закрывает окно. Ему нравится чувствовать касания холодного осеннего ветра, оставляющего мурашки на коже и дрожь в теле. В наушниках что-то спокойное, на часах три сорок пять, а за окном неприступная темнота. Эрен не может понять, ночь это или утро. Вставать ему или ложиться. Он закуривает дешевые сигареты, кашляет, морщится и все же продолжает вдыхать горькую отраву. Ему кажется, что выглядит это очень романтично, музыка добавляет драмы, хочется крикнуть что-то в сонную тишину домов, но он сдерживает этот порыв, доставая из заднего кармана телефон холодными влажными пальцами. Они пахнут сигаретным дымом, и это тоже что-то взрослое и иррационально свободное. Набирает нужный номер и жадно вслушивается в равнодушные гудки дозвона. Пыльная штора хлопает его по лицу, и он смеется. Истерично, зная, что со стороны выглядит, как глубоко несчастный человек. Но ведь сейчас никто не смотрит. — Эрен, ты знаешь, сколько времени? Хриплый со сна голос на том конце трубки заставляет его заткнуться, и мальчик прикусывает пальцы, чтобы не рассмеяться. — Здравствуйте, Леви. — Ты что пьяный? — недоверчиво тянет собеседник, и Эрен внимательно вслушивается в звон стеклянного стакана, еле слышный на заднем фоне. Эрен пьяный? Он и сам не знает. За последние три дня он спал часов шесть от силы, и, парень не уверен, но, наверное, это именно то, что ощущают пьяные люди: мир вокруг него плывет, предметы становятся то выпуклыми, то снова плоскими — и теперь он смеется в голос, прямо в динамик телефона: — Да, сэр, вы правы. Я очень, очень пьян. Эрен сползает с подоконника на пол и с широкой улыбкой вслушивается в грубый, низкий голос, не замечая тяжелые, обидные слова, которые, как камни, все падают и падают. Остаются где-то глубоко внутри, и Эрен знает, что, отключившись, задохнется под их тяжестью, рассматривая каждое по отдельности. —…я же просил не звонить мне ночью. Оставь свои пьяные излияния для друзей. — Для друзей? Мне кажется, вы ревнуете, сээр, — он нарочно тянет «э» и глупо хихикает в конце. — Эрен, ты, правда, не понимаешь? Мне все равно. Я не знаю, что происходит в твоей больной голове, и знать не хочу, — Леви устало выдыхает, и Эрен с жадностью ловит эти помехи, представляя, как теплое дыхание мужчины могло бы щекотать кожу его щеки. — Я прошу тебя, оставь меня в покое, иначе мне придется заблокировать твой номер. — Но ведь вы не сделали этого раньше, сэр? А могли бы. Значит, вы хотите, чтобы я продолжал звонить. Эрену становится горячо от собственного унижения, он чувствует болезненное возбуждение. — Эрен, я устал от тебя. Что-то в груди надрывается от этих безразличных слов. Он слышит их каждый раз и надеется, что они помогут ему нажать на кнопку отбоя, встать, наконец, с кровати, озлобившись на весь мир, приняться за работу в желании доказать, отомстить. Но он не находит ни капли мотивации. За окном ветер треплет деревья, а ему все так же безразлично. Бессмысленно. — Я люблю вас. — Это не взаимно. — Почему тогда не сбросите вызов? Он знает, что Леви сейчас курит на балконе. Представляет, как его губы сжимают фильтр сигареты и хмурятся тонкие брови. Эрен всегда хотел разгладить их пальцами, убрать глубокую складку между. И он до сих пор хочет. — Потому что мне жаль тебя, Эрен. Ты — просто глупый, запутавшийся ребенок, а я — не способ сбежать от мира и твоих сопливых проблем, — он долго молчит, и Эрен замечает, что не дышит все это время. — Я не буду спасать тебя, Эрен. Слышишь? Слышит. Каждое слово. Короткие гудки отрезвляют, и Эрен бросает телефон куда-то на кровать. Или на пол. Он не замечает. Глупая улыбка стекает с лица, и он закусывает ладонь в том месте, где видны полукруглые следы от зубов, оставленные ранее. Беспричинное веселье пропадает. Ему так нравится притворяться пьяным, делать вид, что он забылся. Врать окружающим и самому себе. Пустыми глазами он смотрит на паркет, ощущая холод своих конечностей. Окно он так и не закрывает.

***

Утром возвращается с ночной смены Микаса. Уставшая поднимает его на кровать, подталкивая одеяло под подбородок. Через час приносит с кухни что-то горячее, пряное и вкусное, настолько, что с голода горят вкусовые рецепторы. Эрен, как во сне, притягивает ее к себе, зарываясь в мягкие волосы, пахнущие дешевым мылом. — Я не люблю его, Микаса. Она успокаивающее гладит его по спине: — Я знаю. Микаса засыпает рядом, почти неслышная, невесомая. Эрен вытирает соленые дорожки со своих щек и закрывает опухшие глаза. Он позвонит на этот же номер завтра, послезавтра и будет звонить до тех пор, пока механический голос не скажет, что абонент недоступен. Пока Эрен окончательно не потеряет единственный якорь, связывающий его с этим миром.