Вторые шансы

      На самом деле, ему действительно повезло.       Он всего два года находится в одном положении – в восемнадцать это незаметно даже зрительно, – прежде чем светловолосая девчонка приглашает его на танцы, мнется на пороге, готовит яичницу, красит волосы, покупает цветы, носит его рубашки, остаётся на ночь – и строит планы на будущее, потому что на их лицах отпечатывается время.       За это многие готовы продать душу.       Она отлично целуется, ненавидит брокколи, злится на медлительных прохожих и стесняется своего носа.       Она – идеальна.       Забирается с ногами в кресло, мечтает работать библиотекарем и признается, что специально училась танцевать для него – он смеётся, приносит им щенка, копит деньги на свадьбу и хочет переехать куда-то далеко.       Они живут вместе двенадцать лет, хоронят собаку, собираются завести ребёнка, у неё первые морщины, а в его волосах пляшут седые нити – совместный отдых у моря, пикник в парке, театр, музеи, прогулки под дождём, документы мелким шрифтом, счета, походы в банк, сломанный холодильник.       и сотни фотографий.       А затем она напивается, выходит в окно и умирает.       Время останавливается снова.       Похороны.       Одиночество.       Он думает застрелиться, но сдерживается – вливает в себя дешёвое пойло, продаёт квартиру вместе со всеми вещами, спит где придётся и ест что получится.       Двадцать лет вне старости.       Он знает шесть языков, получает четыре высших образования, празднует день рождения раз в три года, едва не попадает в тюрьму, и все же переезжает куда-то далеко.       На нём время оседает радиоактивным пеплом, чувством жёсткой несправедливости, зудом на коже и воплем в решетке грудной клетки – он успевает, кажется, даже тронуться умом.       Этих лет хватает впрок на то, чтобы собственноручно разобрать вселенную на обломки, переворошить их и собрать заново – криво, но зато на клей, – без чувства удивления, любопытства или страха.       Рыжеволосая девочка исключением не становится.       Он помнит её ребёнком – она дважды ломала левую руку, бегая от дворовых мальчишек, и весело улыбалась ему, предлагает расписаться на уже привычной гипсовой поверхности, всегда брала только апельсиновые леденцы из вазочки, и шёпотом рассказывала о полученной двойке.       И обещала, что придёт ещё.       Она вся такая светлая, мягкая, нежная – сошедшая со страниц каких-то невозможных книг, заглядывает к нему через плечо, заходит после уроков, и садится на стул в коридоре возле приёмного кабинета, дожидается молчаливо.       Он спрашивает, знают ли об этом её родители и встречает весёлый взгляд.       И он даже думает – вот оно.       Только ей нет ещё восемнадцати, а с его мозга песком почти сыпятся извилины.       Она признается ему во всяком возвышенном и чистом, влажно целует в щёку и исчезает почти на неделю – ему кажется, что на место чего-то давно умершего прицепили новенький, ещё пахнущий магазином протез, и с бодрой улыбкой закрыли шов пластырем.       Возможно, такие случаи имеют право на существование – она говорит ему о вторых шансах, одиночестве и прочей ерунде.       Он, в общем-то, готов подождать пятьдесят предназначенных ей лет, прежде чем застрелиться.       Гораздо позже в её волосах действительно мелькнёт впервые седина.       Только вот его останутся такими же.