Верность, постоянство и веера

Если так подумать, ничего бы не случилось страшного, если бы Аяка просто приказывала своим телохранителям не ходить за ней в те дни, когда она не хотела бы, чтобы те за ней ходили. Даже поводов для сплетен было бы не больше, чем обычно: люди все равно узнавали Аяку, даже если она решалась вдруг замаскироваться, сменить свое тяжелое боевое одеяние на легкую одежду простолюдинки. Эта маленькая традиция не замечать, что девушка в ношеном кимоно на самом деле их обожаемая правительница, появилась ещё во времена "Цубаки" - такой псевдоним себе взяла когда-то мать Аяки для прогулок "в народе". Аяка не стала придумывать себе другого имени, но люди настолько уважали этот маленький каприз идеальных женщин клана Камисато, что всегда спрашивали, как зовут эту милую и простую девушку, прежде чем звать ее Аякой. Они подчеркнуто не узнавали Аяку на улице, если понимали, что сегодня их правительница не хочет быть узнанной. Общественный договор, вот как называл это про себя Тома. Очередное проявление противоречивой натуры людей, рожденных на этой земле. Да, Аяке позволены чудачества, но ровно до тех пор, пока она помнит, как должно правильно принимать гостей девушке знатного рода. Никто не потерпел бы от Аяки открытого пренебрежения приличиями, а вот за ширмой из аристократического каприза можно было прятаться сколько угодно. Ничего бы не случилось страшного, если бы Аяка просто приказывала своим телохранителям не ходить за ней в те дни, когда она не хотела бы, чтобы те за ней ходили — кроме попрания той традиции, частью которой Аяка, сама того не зная, стала. А попрание традиций в Инадзуме никому еще с рук не сходило. Поэтому Аяка ловко ускользала от телохранителей, которые не менее ловко позволяли ей ускользать и не забывали доложить Томе о своих успехах. Иногда Тома присматривал за Аякой, просто чтобы знать, что все в порядке. Иногда встречался с ней на площади или случайно пересекался где-нибудь далеко от города, где-нибудь в долине Бьякко. Он не хотел присутствовать в ее жизни больше, чем это было бы уместно, и никогда не вмешивался в ее битвы, но он просто не мог за нее не волноваться. Его место управляющего при госпоже Камисато превращало их отношения в строго иерархические. Тома подозревал, что Аяка догадывается о том, что не случайно она встречает своего преданного слугу то тут, то там; но все тот же общественный договор не позволил бы ей сказать об этом вслух. Томе позволялось сподвигать ее на маленькие чудачества, вроде той игры в сабу-сабу. Но Томе никогда не позволили бы перейти черту. Слуга не может быть другом. Другом может быть равный. «У меня нет друзей», — писала в дневнике Цубаки, и, если бы Тома позволил бы себе открыть дневники хозяйки, то нашел бы там то же самое, в этом он не сомневался. Братья не считаются за друзей, они старше; подданные не считаются за друзей, они подданные. За друзей могут считаться только равные. Так что, когда Аяка в очередной раз ускользнула от охраны, чтобы погулять с Путешественницей Люмин, у Томы с души камень свалился. Он хотел было оставить девушек наедине, не мешать им в этом походе за прошлым, но Аяка была так беззаботно счастлива, вдруг обретя себе достойную подругу, что Тома просто не смог заставить себя перестать любоваться этим счастьем. Когда Аяка улыбалась, на ее идеальном белом личике, у самых уголков глаз, можно было при должной внимательности разглядеть не морщинки — лучистые на них намеки под слоем причитающейся госпоже Камисато пудры; они грели Тому лучше пиро-глаза бога. Он шел по их следам как какой-то сумасшедший, выглядывал из-за скал, подмигивал Люмин, когда та не очень умело, (явно сказывался недостаток опыта, очень мешавший врожденному такту Путешественницы) но старательно его не замечала, а когда Аяка по доброте своей не стала догонять избитых самураев, их догнал он. Пришлось прирезать. Они бы не стали молчать. У таких вот опустившихся собак пасти до самой смерти не закрываются. Аяка не простила бы ему; но она никогда не позволит себе переступить черту, никогда не позволит себе спросить, чем Тома занимался вчера или сегодня, если не давала ему поручений, за которые он обязан отчитываться. Иногда Тома хотел, чтобы она спросила. Иногда он хотел сказать: «Я обеспечивал твой покой, Аяка». Но тогда Аяка навсегда бы покой потеряла. Аято — тот да, знал; но сестру его Тома поклялся хранить от излишних потрясений. Инадзума извращенно-цельная, двуличная, многорукая, и ни одна рука не знает, что делает другая, и глаза закрываются на все, а если не закрываются, так можно выдрать с мясом и вставить в статую; Тома ненавидел это место. Тома любил ту землю, по которой ступала Аяка. Он был связан с кланом Камисато обязательствами, долгом — и любовью. Пока он отвлекался на всякую шваль, он упустил Аяку из виду, и вряд ли смог бы догнать. Но ему не требовалось за ней гоняться, чтобы встретить. Она была довольно предсказуема, когда дело касалось непозволительных для юной госпожи клана Камисато развлечений. Вот и сейчас он знал, что Аяка пойдет на праздник: одна бы не пошла, но с подругой — совсем другое дело! Сколько лет Тома сам звал ее, пока не понял, что неподходящий сопровождающий. А дальше, наверное, она войдет и в лес Тиндзю, с его святилищами, храмами мелких духов, чистой и прохладной водой, которую можно превратить в не менее чистый лед. Тома не сомневался, что именно туда Аяка рано или поздно приведет Люмин, и пошел туда ждать. Пока ждал, он успел зачистить лагерь хиличурлов и укоротить руки очередному бродяге в отрепьях, но удивительно неплохим мечом. Убедившись, что здесь девушкам никто больше докучать не будет, обмыв копье и на всякий случай отстирав с одежды лишние бурые пятна, он удобно устроился на ветвях высокой аралии, и даже задремал немного, но сразу же очнулся, стоило ему заслышать легкие шаги Аяки. Разговор у девушек шел совершенно предсказуемый: как Тома и полагал, Аяка увидела в Люмин возможность обрести равную по статусу подругу. А еще… Аяка решила станцевать для Люмин. То, чего Тома никогда бы не увидел, если бы не дурная его привычка подглядывать. Тонкие руки, ладонь, сжавшая драгоценный веер: и веером, и мечом, и телом своим Аяка владела идеально, и когда изогнулась в последней фигуре танца и застыла — как застыла вода вокруг нее, — она дышала так же спокойно, как когда начинала свой танец. А вот Тома забыл, что держится за ветку, и осознал свою затекшую ногу и врезавшиеся в плоть острые чешуи дерева лишь когда его госпожа бросилась к Люмин спрашивать, как ей. Танцы благородной девы — не для ее слуг-иностранцев. Они для высоких гостей ее брата, для ее будущего мужа, вот так вот, тайком — для близкой подруги. Тома не имел права этого видеть, но образ Аяки Камисато с раскрытым веером в бледных пальцах запечатлелся в его сердце, и с этим было уже ничего не поделать. Еще один повод хранить покой своей хозяйки. Еще один повод помогать ей во всех делах. Еще один повод рвать грязные пасти, посмевшие заговорить с ней грубо. Тома дождался, пока Аяка и Люмин уйдут из леса Тиндзю и лишь потом спустился с дерева. — У нас есть традиция: лучшие подруги пишут послания на веере, и отсылают этот веер друг другу. И так держат связь, — сказала Аяка Люмин и протянула той новенький веер. Они были здесь совершенно одни, Люмин проверила. Специально увлекла подругу на прогнивший остов боевого корабля, откуда округа просматривалась до последнего кровоцвета. Правда, когда Аяка говорила, что хочет передать ей что-то важное, Люмин как-то не ожидала, что важным окажется безделушка. А ей стольких сил стоило отослать Паймон! На одной пластинке веера было выписано каллиграфически: «Вместе и навсегда». — Это… Очень мило? — неловко сказала Люмин, которая легко заводила друзей, но с трудом различала, кто из них «лучший», а кто просто «приятель». Их в ее жизни случалось столько, что даже имена в голове держать бывало с каждым днем все труднее и труднее. — Напиши, если будет вдохновение, — улыбнулась Аяка, — всегда мечтала получить такое послание. — Разве у тебя нет других друзей? — прямо спросила Люмин, неожиданно ярко представив себя за этой их замудренной каллиграфией, и зябко передернув плечами, — Как же Тома? — Тома? — рука Аяки дернулась к тому вееру, с которым она танцевала, и который неизменно висел у нее на поясе, будто еще один меч; но Аяка быстро расслабила локоть, и рука повисла плетью, так до веера и не дотронувшись, — Разве с Томой можно переписываться на веерах? — А нельзя? — Нет. — Ну, раз ты так говоришь… — Люмин приняла веер, — но ты ведь пишешь про Тому на своем? Рука Аяки снова дернулась. — Как… — Хорошее зрение, и ты раскрыла его во время танца. Я мало что успела прочитать. Люмин даже не была уверена, что угадала. Но реакция Аяки свидетельствовала сама за себя. Аяка замялась. — Да, пишу, — наконец сказала она, — но ему лучше не читать. — И почему же? — приподняла брови Люмин. — Потому что там я веду счет, Люмин. Веду счет убитым во имя Камисато. — Аяка чуть растерянно улыбнулась. — Ты заметила, какая Инадзума бюрократическая страна? Мы ведем счет своим ошибкам. И прячем их… Как умеем. Как моя мать прятала дневник. Как я не отпускаю из рук веер. — Твоим ошибкам? — Если ошибка сделана во имя меня, это и моя ошибка тоже. Я не друг Томе, потому что ничем не заслужила его дружбы. Это я направляю его копье в горло невинных, и это его руки пачкаются в крови, когда мои — чисты. Они помолчали, слушая, как поет стонет ветер в обломках кораблей когда-то великой армии. — Знаешь, я, конечно, мало что понимаю в ваших порядках, но мне кажется, — Люмин мотнула головой, отвернулась, — что дружба — это когда ты с кем-то вместе сражаешься с жизнью, которую невозможно терпеть в одиночестве. Не обязательно для этого стоять плечом к плечу. Можно и танцевать для кого-то, кто так хорошо спрятался на ветвях дерева. — Люмин подняла на Аяку взгляд, — это не мой веер, верно? И танец был не для меня. — Для тебя! — Знаешь, первое правило дружбы — не лгать. Хотя бы самой себе. — Люмин встала, — Я приму этот веер. Не волнуйся. Я могу понять. Но послушай, пожалуйста, совет подруги: в тот день, когда вы перестанете сражаться друг за друга в страшной тайне друг от друга, Инадзума станет чуточку свободнее, потому что вы станете свободнее. Что-то изменится, понимаешь? Люмин спрыгнула на мокрый песок. — Ты уходишь? — жалобно спросила Аяка ей в спину. — Как будто тебя не проводят, — хмыкнула Люмин, — Удачи! Аяка возвращалась домой не одна. За спиной ее шел он, как всегда, бесшумной и ненавязчивой тенью, которую она просто чувствовала, ощущала взгляд затылком. Но никогда не подавала виду. Никогда. Вот сейчас можно повернуться — краешек его тени метнулся по тропинке, когда он менял укрытие. Повернуться, подойти, сказать: «Давай поговорим о том, что ты делаешь ради моего покоя, Тома». Просто оглянуться. Просто оглянуться… и все изменится. Сейчас! Сейчас… Амано, стражник, стоящий на одной из лестниц Инадзумы, писал вечером три отчета о проходящих: один, как положено по должностной инструкции, начальству. Другой, тайный — в канцелярию сегуна. И третий, незаконный — Аято Камисато. Этот отчет был самый легкий: у него лежал под десяток заранее заготовленных бумажек со словами «сегодня госпожа Аяка как всегда вернулась домой одна». Он запечатывал по одной и отсылал. И сегодняшний день исключением не стал. В Инадзуме вообще ничего и никогда не меняется.