Отражения

у богов нет времен, у богов нет имен – только метки предсказанных судеб, и коль силой небесною ты наделен, кто тебя среди смертных осудит? облетает листва по осенней поре, а эрозии ржавь сердце точит – им не справиться с этим и не умереть, разве что неизбежность отсрочить. по ночам к вечной сегун приходит ее отражение в темных осколках, пламя сомкнутых губ, глаз фиалковый лед – ночь, как вечность, окажется долгой, все один разговор, все один лишь вопрос – "как посмела, да как ты посмела", натянулись, как струны, каскады волос, расцветают фиалки на белом. сегун райден глаза открывает – не встать; видно, есть на архонтов управа, а в груди тянет сердце – меча рукоять, взгляд презренья сочится отравой, рассыпается смех, как стеклянная пыль, запорошив глазницы и горло, его губы на вкус – сладко-пряная гниль, забродившие ярость и гордость. воздух зол и гудит роем взвинченных пчел, жала-молнии колят пространство, только тот, кто с рождения был обречен, может быть столь отчаянно страстным; сегун райден не дышит. ей нечем дышать – легких нету, и нет кислорода, и к бессмертной душе рвется квази-душа одинаково властной породы, усмехается: ну же, богиня грозы, почему так покорна фальшивке? хочешь – молниями меня порази, и исправишь былую ошибку, или хочешь поддаться? судьбу подразнить? знай, о вечная, это чревато: я готов тебя рвать, я готов тебя пить – сама знаешь, в чем ты виновата. так непросто рефлексы сдержать на лету, нагинату ладонью не стиснуть, в воспаленном рассудке текучи, как ртуть, возбужденно-невнятные мысли, но кому был позволен такой произвол, насладится им до исступленья: стиснув зубы, она упирается в пол и согласно разводит колени. ее лунный кошмар, заполуночный дух никогда не бывает с ней нежен, он в одно существо обращает их двух, а потом снова надвое режет, только сегун готова его обуздать, громовое дитя заблуждений, и на пике высот, где сгорает звезда, понимает всю ценность мгновений. все стихает. гроза отгремела вдали. в голове непривычно и пусто. он лежит без движенья на мягкой груди, вечной сегун и сладко, и грустно, треплет ласково (ласка сложнее, чем бой) смоляные во тьме его пряди, шепчет: "ну же, мой маленький, что же с тобой?" – он уходит от пальцев: "не надо". до рассвета достаточно перемолчать, поразмыслить – вот шутка – о вечном, губы пишут узоры на белых плечах; верно, врут люди: время не лечит. она хочет окликнуть его, знать бы, как. тонкий принц в море лунного света. у богов нет имен, лишь клеймо в языках. у их кукол и этого нету. сегун райден вдыхает. в изящных руках помещается узость запястья. недоверие плещет в мазутных глазах: милость вечной увидишь нечасто. а затем осыпается, рушится мир; стонет слабо, дрожит, как от боли – сегун вечности власть утверждает над ним, погрузив в напряжения поле. лишь тогда, сцеловав исступления соль и низвергнув в блаженную бездну, сегун эи впервые довольна собой и себя ощущает полезной. инадзумским мятежникам мирно во сне: строгой сегун до них нету дела, а для эи уже ничего больше нет кроме тихо лежащего тела. бархат кожи. волос перепутанных шелк. на лице аметисты сверкают. что в своем отражении каждый нашел – вряд ли кто-то когда-то узнает. завтра будут давать каждый свой темный бал короли пустоты в преисподней, чтобы ночью под месяца лживый оскал становиться друг с другом свободней.