Танец

Ваня, кажется, утопает в тишине комнаты. Здесь все кажется чужим и мертвым — пыльные диваны, потрескавшаяся от времени краска на холодных стенах. Наверное, могло быть хуже. Хотя что может быть хуже, растерзанной в хлам временной линии, в которой нет Апокалипсиса, но и нет Академии Амбрелла — места, куда бы они могли вернуться. Вместо старой, но такой мягкой кровати — жесткая тахта в темной комнате. Вместо стакана теплого стакана молока утром — ледяная вода из ржавого крана. Ваня устало вздыхает и прячет лицо в ладонях — она виновата во всем произошедшем. Не Пятый, который лишь пытался спасти семью, унося их все дальше и дальше. Она. — Ваня — это бомба. Всегда будет бомбой. Фраза в тишине комнаты звучит до безумия громко. И плевать, что звучит лишь в ее голове. Безумие, страх и отчаяние ледяными тисками сжимают ее сердце, заставляя отчаянно тереть твердыми пальцами кожу на лице. Так, кажется, проще. Создается ощущение реальности от того, что лицо горит. Что она все еще жива и все еще не сошла с ума. Пусть лучше горит ее кожа, чем горит мир вокруг. Седьмая думает, что правильно будет уйти — затеряться где-то, уехать далеко-далеко, чтобы не доставлять проблем семье. Молча. Потому что признайся она хоть кому-то в том, что ей страшно и она считает правильным уйти — все примутся отговаривать. Эллисон скажет, что вместе они со всем справятся и Ваня ни в чем не виновата. Клаус закатит глаза и, возможно, вбросит какую-то «мудрую» цитату из интернета, чтобы впечатлить ее. Диего и Лютер молча мотнут головами, дружно закрыв дверной проем собой. А Пятый… возможно, ударится в длинные и сложные объяснения, по каким причинам Ваня не должна уходить. И так раз за разом. Потому проще уйти. В тишине, не оставив намека на то, где ее искать. Может быть, одной и правда лучше? Не ей, нет. Всем Харгривзам. Потому что… — Ты так долго еще сидеть будешь? Чужой голос заставляет вздрогнуть. Седьмая поворачивает голову в сторону Пятого — в его руках старый проигрыватель для виниловых пластинок. Явно не предназначенный для слабых мальчишеских рук. Девушка шикает и подрывается с места, стремглав бросаясь прямо к юноше. Подхватывает машину снизу и укоризненно смотрит на брата. В зеленых глазах явно читается гордость — он до безумия рад, что утянул этот раритет. Ваня считает не самым правильным вопросом уточнять, как Пятый его достал. Знает наперед: рассказ ей не понравится. А ударяться в глубокие лекции о том, почему так не стоит делать, она не хочет. Да и прекрасно понимает, что он не послушает. Пятый пожимает плечами и, не без помощи Вани, доносит аппарат до стола и опускает его на поверхность. Заботливо сдувает пыль и довольно потирает руки. Намеренно игнорирует укоризненный взгляд родных карих глаз. Между ним и Ваней почти всегда царило молчание. Слова были не нужны — все читалось во взглядах, прикосновениях, жестах. И музыке, которую играла Ваня. Раньше играла, если быть более точным. — Так ты… — Да. Просто принес сюда эту штуку, — Пятый пожимает плечами и растворяется в синей вспышке, чтобы снова возникнуть перед сестрой. Длинные темные волосы взлетают от потока воздуха и несколько прядей падают ей на лицо. Пятый с улыбкой отмечает, что так она выглядит даже милее. Ваня опускает взгляд на его руки — в них пластинки. Тоже покрытые пылью, с яркими рисунками на коробке. Юноша внезапно улыбается — широко и искренне, как может только с ней. А потом кивает на «чемоданчик» на столе. — Ты хочешь… — Именно. Помнишь, отец всегда включал нам пластинки, когда проводил уроки танцев? — Помню, — Ваня согласно кивает, прикрыв глаза, — Но ты ведь ненавидел эти занятия. — Никто не знает, в какой момент от смерти вас будет отделять лишь умение танцевать пасодобль! Ваня вздрагивает, широко распахнув глаза. Пятый кажется излишне довольным, цитируя отца. Девушка же напротив — хмурится. Все происходящее кажется ненормальным. Каким-то искореженным и неправильным, доведенным до самый высшей точки безумием. Еще немного — и волна сюрреализма хлынет вниз, беспощадно унося с собой брата и сестру. Что же ты задумал, Пятый?.. — Это я здесь любитель хмурится, Ваня, — Пятый поворачивается на каблуках и направляется к столу, распахивая «чемоданчик» и после придирчиво оглядывая имеющиеся пластинки, — Мы можем остановиться. На мгновение. Всего одно. От того, что мы станцуем, не случится Апокалипсис и старик с его любимцами Спэрроу не ворвутся сюда, чтобы решить накопившиеся проблемы. — Пятый, ты же ненавидишь танцы. — И что? Один раз. Может быть, я впервые за всю жизнь решил попробовать что-то, что дико раздражает меня. Ну а ты, Номер Семь, мне мешаешь. Ваня хмыкает и передергивает плечами, пока Пятый настраивает проигрыватель. Она только что думала о том, как ей сбежать, а теперь… Пятый говорит о танцах. О да, этот мир точно сошел с ума. Аппарат жалобно пищит и, кажется, давится звуком, но через несколько секунд, словно приноровившись, с хрустом и шипением выдает мелодию. Она звучит тихо, может быть даже слишком. Но есть в ней что-то чарующее, успокаивающее. И в комнате светлеет… или только кажется? Пятый, ухмыльнувшись, довольно кивает и поворачивается к девушке, галантно протягивая руку, а вторую заводит за спину. — Вы позволите? — Пятый, вот ты сейчас серьезно?.. Ваня готова перевести все происходящее в шутку, но в зеленых, как молодая листва, глазах, она читает самую большую решимость в этом мире. И, выдохнув, неуверенно протягивает свою руку в ответ. Пятый тянет ее на себя, плавно перехватывая тонкие пальцы скрипачки и обхватывая рукой талию. Ваня кажется фарфоровой куклой — одно неверное движение и она разобьется. Кажется, она еще более худая и бледная, чем в детстве. Под глазами залегли тени, лоб прорезан тонкими морщинками. Но вся она словно соткана из волшебства. Выдох и Пятый, уловив ритм мелодии, неуверенно начинает вести. Он не танцевал уже долгих сорок пять лет! И даже когда Долорес просила его — он отказывал, говоря, что танцы — полный бред. А с Ваней он танцует. Так легко и непринужденно. От нее пахнет корицей, апельсином и шоколадом. Она танцует — движения легкие, аккуратные. А еще она ниже него. Пятый усмехается собственным мыслям и мягко, почти невесомо касается ее лба. Ловит на себе удивленный и даже смущенный взгляд чайных глаз. — Пятый?.. Он мотает головой — не нужно слов. И кружит хрупкую девушку в вихре. Сейчас, как никогда, спокойно. На душе не скребут кошки, демоны, кажется, впервые за долгое время утихли и перестали терзать его сознание. Есть только музыка, Ваня и он. Поворот — и темные волосы Седьмой взлетают вверх, а сама она тихо смеется. Пятый позволяет себе улыбнуться — она красива. В Ване есть что-то особенное, что ввсегда выделяло ее на фоне всей академии. Что-то, что заставляло его сердце трепетать, когда маленькая девочка улыбалась, взглянув на него. Он был уверен, что в ее карих глазах оживают сказки, танцуют золотые звезды и взрываются целые планеты. Юноша, аккуратно сжав тонкую талию, опускает Ваню вниз, заглянув прямо в глаза. Она удивленно смотрит в ответ и смущенно улыбается. Так они замирают на несколько мгновений, пока хлопок двери снизу не заставляет юношу вздрогнуть и, не удержав равновесие, они вместе не летят на твердый деревянный пол. Ваня шипит, потирая ногу, а Пятый прокашливается, усаживаясь рядом. — Прости, — просто срывается с мальчишеских губ и он вздыхает, потирая затылок. — Спасибо, — эхом звучит тихий голос Вани в ответ и она кладет голову на острое плечо, прикрывая глаза. Быть может, стоит еще задержаться…