Вместе по этому пути

Не то, чтобы Юджи не предполагал такой исход. Он всегда и для всех очевидный. Смерть — непреложная истина любого мира, она идет вслед, она шагает в такт и не особо спрашивает. Сейчас, когда он стоит перед могилой деда, руки морозит. Он стоит в этом легком черном костюме, на улице начало весны, но ветер… В голове и в груди он ходит так, что нервно сжимаешься. Мурашки бегут. И чья-то теплая рука становится спасением. Их с Сукуной отношения всегда казались стабильным оплотом жизни. Они — братья, сначала с родителями, потом с Васуке. Всегда — они, никогда он и я. Потому что там, где ступает нога первого, обязательно идет вслед вторая. Иронично. Но и сейчас здесь они стоят вместе, рука в руке, и им холодно. Рука Итадори тоже кажется теплой для Сукуны. Ведь на улице весна. По пути к дому наступает молчание. Они не держатся за руки как там, у могилы, они идут плечом к плечу. Кажется кто-то из них шатается, отстает и спотыкается вечно об мелкие камни. Никакой внутренней гармонии, но между ними — все стабильно. Поэтому они плечом к плечу. Потому они рядом.

***

Сукуна не может назвать Юджи хоть на каплю внимательным. Конечно, его братец был чутким, хоть убей, любую перемену в воздухе он вынюхивает и яростно не отстает, пока не разберется. Как не заметить такого — Сукуна не знал. Может, да, наверняка, чувствовал себя особенно одиноко, когда осознавал, что… Он вообще-то влюблен. И влюблен в брата, а не просто в кого. Что тогда происходило страшно вспоминать. Вообще-то Ремен не собирался лить слезы хоть из-за кого-то в этой жизни. Но они отчаянно просились в моменты, когда сердце трескалось и жило при этом своей надеждой. Убивал факт того, что он не находил ответа. И внимания. Для Юджи тогда были тоже непростые времена — дед ложился в больницу, ему становилось хуже, а младший бегал из школы — в магазин — к койке — а потом только домой. Дом, где старший брат упорно закрывался в комнате и не выходил лишний раз. И Сукуна осознавал, что лишний раз отворачиваться не в тему. Не время. Но как-то ущербно скреблись и мяукали кошки на сердце и под окном. Он вел себя как мудак и просил большего, намного больше, чем Юджи был в силах отдавать. И утешением становились вечера, когда они садились на диван и молча обнимались. Правда для кого больше — вопрос. Возможно, потом объяснил себе Сукуна, вся квартира была пресыщена запахом скорби, и его такую слабую, скрытую за дверью, просто было не найти, не понять. Юджи, да, он тот человек, который бы принял и понял. Но старший сам выбрал этот груз. Молчи, скрывайся и таи. Но, несмотря на все свое несусветное эго, он не мог не заметить эти перемены в Юджи. Хрупком мальчике, если так подумать. Они ими и были, хотя стоило понять — ненадолго, но друг для друга навсегда. И этот хрупкий мальчик стал хрустальным. Таким заношенным до дыр, хныкающим мальчуганом, от которого, совершенно непроизвольно, брови домиком и крепкие объятья. Который трясется от горячего чая, потому что вдруг кипяток стал ледяным. Потому что сквозит теперь от пустоты квартиры. Потому что сам Сукуна ощущает эту зависшую на паузе жизнь. Совершенно непроизвольно этот милый душе мальчишка стал хрупким лишь у него на руках, на том самом диване — месте тишины, уединения и слез. Ремен обещает себе сохранить Юджи и всегда ему помогать. Потому что он точно такой же.

***

Юджи наконец понял, как чувствует себя старый, тормозящий компьютер. Он больше не бьет ноутбук, когда тот в очередной раз что-то не может прогрузить. Он ощущает такое духовное единство с бездушной техникой потому, что осталась его тормозящая оболочка и заевшая пластинка в голове. Он кладет голову на плечо Сукуне, не размышляя зачем и как тот оказался…где-то здесь. В каком-то помещении, где пахнет холодом. Где из теплого — только голова брата на его макушке. Пирамида, смешно. Смерть, убеждает себя Юджи, неизбежна. Просто прими и смирись, живи, защищай. И это чувство — реакции на резкие звуки, движения со стороны брата — съест его. Потому что он не может не реагировать. Потому что ему жизненно важно, чтоб тот был в безопасности. Потому что паническая мысль об одиночестве не отпускает Юджи. Он ощущает себя катышками на одежде. Сплюснутыми и старыми. И прилипшим к брату. Аномально разумно и понятно для другого, и совершенно ново для себя. Потому что какими бы друзьями с большой буквы они ни были, как бы часто ни оказывались рядом, как бы часто их пульсы на запястьях ни бились друг об друга — они все-таки сами по себе. Еще не личности, но вполне себе люди. Хотя Юджи понимает — это правда в пол силы, у них не может быть хоть что-то и не на двоих. Судьба. Замечает эти странности Юджи тогда, когда нервно поправляет Сукуне волосы уже вторую минуту. Со стороны брата не возникает никаких претензий, даже больше, никаких звуков. Не дышит?.. — Сукуна, что с тобой? — Юджи угловато поднимает голову и видит нечитаемый взгляд перед зеркалом. Красные глаза внимательно, но с мягкостью наблюдают за хаотичными движениями рук. — Трогательно. — И не то, чтобы что-то поменялось, но Юджи кажется, что в такой ситуации он впервые. Он часто трогает волосы Сукуны, часто его прилизывает и кажется себе курочкой-наседкой, если не гиперопекающей мамой. Но сейчас — все по другому. И на месте должной неуклюжести появляется мягкий запах и младший, будто боясь, опускается чуть ниже. И чувствует его. Вдыхает молочную сладость возле щекочущего запаха лака. Падает носом в жестковатую макушку и, не веря себе и мурашкам, смеется. Хихикает. И встречает самый понимающий взгляд. — Это был каламбур? — какая-то поражающая легкость атакует сердце, потому что хочется уткнуться и сладко уснуть. Хоть раз за время той гнетущей тишины в уже их квартире. И к этому свистяще печальному чувству двойства их здесь пробивается что-то такое мягко-щетинистое. Угольчато-складное. Руки как-то сами оказываются на плечах Сукуны, а на улыбке расцветает, наверное, первая белая сирень. И не то, чтобы это было неожиданно, наконец ощутить легкое освобождение от бремени смерти. В конце концов, теперь она будет вечно идти в след его тени, там, на заднем плане. А на ее место придет… Сукуна не ответил. Но по его легкому вздоху и беглой улыбке понятно, что ситуация удалась. Что их запланированный большой поход в магазин окажется реальным походом за нечтом грандиозным. Возможно, за летом в дом. Потому что это оранжевые оттенки заката уже сейчас изредка мелькают в окне. А потом смешинки расплываются в зеленом тополе, и они за руку, плечом к плечу направляются в магазин. Совершенно легко одеты — в джинсовки, цветные футболки с принтами и в кепках. Весна.

***

Тактильный голод стал серьезным заявлением одуматься. Когда Юджи заметил, что изрядно скучает по ощущению чужой кожи под ладонями, то удивился. Сукуна как пару часов назад ушел на вечернюю подработку, а тоскливость накатывает уже сейчас. Нетипичная, немного удушливая. И можно сказать, что Итадори просто не хватает контакта с людьми, но его друзья — Нобара и Мегуми — вполне этот баланс восполняют. Особенно сейчас, после таких тяжелых перемен в жизни. Эта тяга была особенной, потому что бархат теплой, чуть загорелой кожи, кажется, завораживал. Потому что не отступающий запах, щекочущий легкие изнутри, был таким приятным и спокойным. Да и Юджи просто было лучше с Сукуной. Всяко лучше, чем хорошо. Необыкновенная внешняя сталь притягивала парня. Подняться и зайти утром на кухню, найти там чужой стан из широких плеч и уткнуться носом в него. Наблюдать, как сильные руки делают нарезку из овощей на завтрак перед учебой. Смотреть, как изящные пальцы мешают сахар в кружке чая. С ластящейся мягкостью. Со сквозящей теплотой. И несмотря на эту внешнюю схожесть с дубом, Сукуна казался мягче перины. Потому что именно в эти плечи Юджи выкладывал половину (вторую честно оставлял себе) горечи, тяжести дня и несправедливости мира, в то время как забирал от него — брата — половину нежности от любви ко всему. И так и должно было быть. Ведь они теперь самые близкие друг другу. Они — большое и совместное мы, неделимое и половинчатое целое. Но если посмотреть на поведение при Нобаре или Мегуми, разница очевидна. И кажется, что все лежит на ладони, но объяснить с помощью слов простые закономерности не является возможным. Когда Сукуна вваливается без сил, Юджи его без слов понимает. Ждет, когда тот разуется и помоет руки, чтобы довести до стола к стывшему ужину. Ждет, когда тот переоденется в мешковатые домашние одежды, отдающие тем самым легким ароматом сладкого перца. Ждет, когда старший достанет книгу с закладкой и вручит в руки Итадори. Отдельным трепетом отдается это чувство легкого прикосновения пальцев на корешке. Оно настольно приелось, прижилось, что кажется стало ритуалом — прикоснуться. Касаться. Поэтому Юджи укладывается на плечо Сукуны и размеренно читает. О, нет, Джек Лондон, деньги, любовь и страсть — не про них. Не про домашнюю идиллию, не про взаимопонимание без слов. Огонь не искры и не кометы. Если бы про них с Сукуной написали историю, то Юджи хотел бы… Ощутить эту влюбленность. На этом чувстве Юджи запинается. Впрочем, его заминку Сукуна не услышит — он спит. И младший, также мягко, когда видит брата, ложится прям на сердце, чтобы услышать там это — стук. Кто бы это мог быть? Сердце, пожалуйста, поговорите с моим. Оно в беспорядке. Ибо нестерпимо хочет ощущать этот полный сонливости момент, как вязкость стекла, граничащую с бесконечностью. Точно, точно, Пожалуйста, Будь вечно Рядом со мной. Особенно тяжкое небо застилается грузом туч. Но запах влаги совсем не от дождя. — Так ведь нельзя, правда? — И что-то в этом запрете кажется бессовестным перед собой. Потому что эта двойственность, совершенность, граничащая с такой жалкой добротой убивает Юджи каждый раз, когда он с ней сталкивается. И он не помнит момента, когда не разбивался бы о красные блики на глазах брата. И он не помнит момента, когда бы не находил ее. Хрупкость льда и толщу беспробудной теплой воды. Сукуна и вправду для Юджи прекрасен. Силен. Неудержим. Человечен. А что может дать Итадори для него? Искривленное понятие симпатии и любви. И в этом Юджи точно бесчеловечен. А он не сможет быть таким к самому близкому и дорогому — брату. И он решает оставить эту мысль на потом, а лучше, и вовсе забыть в очередном цветном сне. И он оставляет книгу на прошлой закладке. Они еще успеют перечитать это потом. И он оставляет Сукуну на этом диване — с подушкой и одеялом, никак не меньше. Потому что младший не может быть бесчеловечен к брату. Он не может не быть опорой тому, кого называет старшим. Даже если они близнецы. И он оставляет эту теплую и уютную комнату, чтобы за дверью своей окунуться в беспробудную ночь. Сон ему так и не привиделся.