Алхимия для кусочка сердца

      Никто. Совершенно никто не поймёт натуру алхимика, если сам не испытает этот восторг, что движет всеми людьми в эту… нет, эти эпохи. А мной руководствовалось любопытство. В принципе, как и всеми.       Я не хотел закончить, как отец. Он умер в бреду о философском камне. Что в этом такого? Хотелось бы знать маленькому мальчику. Но когда начинаешь вникать в суть, все человеческие двери раскрываются, из-за чего эта одержимость хватает беззащитное стёклышко, тёплый комочек в груди, сжимая сильнее, не отпуская… Эта цель съедает всего тебя, а когда ты понимаешь это, всё же продолжаешь бежать, хоть на костылях, а ноги все в крови. Но ум — не ноги. Психическое расстройство наносит больший урон порой, чем ампутация ног.       Я понял о своей одержимости в двадцать пять лет. Понял своего отца, из-за чего… и за что он покинул меня, когда я был ещё ребёнком. Я не злюсь, оу, совсем нет. Это другое. «Главное — не закончить как он», — твердил я себе из года в год. А в итоге… Это не так важно… Главное сейчас то, что пишу я тебе это письмо. Ты меня никогда больше не увидишь, наверное… «Прости» — будет слишком мало. Слишком больно и… слишком жалко. Когда тебе пишут такое жалкое «Прости», а уж тем более — говорят, — это одно. Одна сторона, которая, чаще всего, не хочется понимать другой. Когда же ты это пишешь, ты уже всё тысячу раз проверил, опровергнул, а потом с болью или облегчением в сердце выдал. Слушателя же такое слово приводит в смятение…       Есть ли таким, как я, спасение? Мои «друзья» по лаборатории говорят, что Бога придумали люди, придумали короли, которые ищут причины держаться намертво за трон. Что ж, даже самые устоявшиеся правила должны рухнуть, и они рухнут. Это неизбежность времени, но я всё же верю, что всё идёт к лучшему. Даже если мы сильно страдаем сейчас, в будущем будет да хотя бы один светлый момент, который разгонит пустоту за все свои прожитые годы.       Если всё же не мне… но кто-то сможет получить философский камень, надеюсь, этот человек использует его правильно. Можно ли назвать мои мечты пустыми?.. Ты в них не веришь, да? Думаю, у тебя есть мечта, хоть какая-то. И она у меня есть, ведь это тот росток, что помогает мне в одинокой лаборатории дышать.       Каждый четвёртый самый серый житель моего города голодал или страдал от нищеты. Порой, всё вместе. Когда-то я тоже голодал. Это были времена, когда отец почил, а старший брат перешёл дорогу одному «важному» человеку. Из-за чего, его в закоулке… Нам с матерью пришлось многое заложить, дабы Святой волей Божьей похоронить своих… своих. Только лабораторию отца я не позволил тронуть. Я хотел докопаться до истины этого мира: одни говорят, что Бог покарает грешников и в бессмысленном ожидании молятся на коленях, пока не слягут; а другие забивают кого-то в переулке. Эти трагедии приносят нескончаемую боль в груди, будто я становлюсь жертвами этих историй.       Как только мне стукнуло двадцать, я стал работать с бывшими «коллегами» отца. Матушка упала на колени, когда зашла, как обычно, посмотреть на вещи отца, и увидела меня в его рабочем халате и с пробирками в руках. Тем более, с ними.       — «Покайтесь, пока не поздно!» — кричала она, беспорядочно сбрасывая со столов, слава Богу, только книги и записи своими костлявыми руками.       Время её правда не жалело. Мне было её правда жаль. Я так проникся её горем, будто сам потерял любовь всей своей жизни, и остался тухнуть в маленьком убежище с одним хлебом и водой на каждый день. Хотя, люди и похуже живут, намного. А мой сын будто решил закончить также: бросить меня, как и любимая.       Но я ничего ей не сказал, ничего не изменил. После этого случая она молилась на икону в её, почти пустой, комнате; просила Господа оставить ей хотя бы меня. В моих силах не было её оттащить от Библии хотя бы поесть. Она только падала и начинала то ли кричать, то ли рыдать… Я не хочу думать ни об одном из вариантов. Каждый день со словами: — «Бог бы не хотел, чтобы его `дитя` голодало», — я давал ей поднос с едой. Я заглядывал иногда к ней, проверяя: «Как она?», «Поела ли она?». Я правда беспокоился о ней.       С детства я ценил её только как мать. Ни раба Божьего, ни её личность. Существовало только слово «Мать». Я не понимал, как к ней относиться, когда она говорила мне… нет, правильнее здесь будет — кричала: — «Мой сын не может быть алхимиком. У меня такого сына нет!». Тогда, получается, кто я тебе? Да, меня это задело. Я перестал приносить ей подносы в спальню, полагая, что от голода матушка одумается и перестанет молиться. Хотя бы на крошечный часок, что может сохранить её жизнь. Но как же я ошибался… Я не должен был оставлять её одну… ни на минуту.       Казалось, единственное, что ещё удерживает меня на этой земле — моё стремление познать, за что так дорого люди платят, разрушая собственное существование. Мне интересно. Слишком интересно. Даже до сих пор. Тебе ведь тоже? Иначе бы, прочитав только название письма, оно бы могло безвозвратно поднестись к свече и полностью исчезнуть из этого мира, не оставив и обрывка моих воспоминаний. Обрывков моей жизни. Если ты всё ещё читаешь… это хорошо. Хорошо…       После похорон матушки, я больше не возвращался домой. Эти жуткие стены, комнаты, в которых витал запах старых духов матери… Никто в здравом уме бы не смог там заснуть. А порой, она мне снилась… Как бы страшно это не звучало, это до сих пор продолжается… Редко, но есть. Эти комнаты до сих пор существуют в моём сознании. Во сне, я сижу на своей тёплой кровати, хоть я и не чувствовал тепла, я знал, что она тёплая; и, готовясь уснуть, я слышу в соседней комнате громкие молитвы… Я не понимаю сейчас, как я мог спать те несколько месяцев… Будто Бог послал меня в Ад заранее, на проверку моей стойкости. Мне, право, болезненно вспоминать то время, поэтому, не будем об этом.       Я днями и ночами проводил всё время в лаборатории — нигде больше. Даже на улицу не выходил. Но, спустя какое-то время, уже даже не вспомнить, сколько же прошло — все дни тянулись слишком медленно, я вышел в свет. Если быть точным, мой «друг» по исследованию вытащил меня за шкирку, а ведь я даже не успел надеть туфли. Я, конечно же, вырвался и сбегал за ними. Вдохнув свежий воздух, я, казалось бы, зарядился. Хватит на этом, теперь можно и вновь запереться на тысячу замков и задвинуть шторы. Но мне оказалось мало… парадокс. Я сдержал обещание «сходить всего лишь за туфлями» и вернуться к «другу».       За самобичеванием я и забыл ради чего, ради кого моя жертва… Ради того, чтобы люди ценили свою жизнь и других, чтобы никто не был в нищете и горе. Навязчивая идея, что деньги — единственный источник счастья в этом столетии, закрыла мне обзор к чему-то глубокому.       О, Боже, не ты ли забрал у меня мою мать, чтобы я осознал, что каждого человека важно поддерживать, особенно в тяжёлые для него дни?       Не ты ли забрал у меня брата, чтобы я увидел всё невежество и грешность нашу?       Но не ты ли лишил всей семьи отца, чтобы я обрёл смысл жизни и не опустил руки?       Всё всегда имеет смысл, даже самый «жалкий». Письмо на этом обрывается. Пробежавшись взглядом по конверту и самому письму, ничего больше не находится.