Гниение души

— Ты уверен, что не ошибся, Майки? Руки Харуми скользнули по плечам парня, массажируя и поглаживая. Он чуть расслабился под лаской ее движений. Взгляд скользнул на улицу, укрытую тьмой. Ночь обещала быть неблагоприятной для прогулок. Дождь барабанил, как не в себя. — Я бы ошибиться рад. — Но твоя интуиция не подводит, — она усмехнулась и, закончив махинации, отряхнула руки, как бы снимая напряжение. — Не тогда, когда речь заходит о Такемичи. Честно говоря, я ревную. — У тебя нет повода. — Очень даже есть, — Харуми, толкнув парня бедром, уселась рядом. Тесновато ему одному в таком широком кресле. — Почему бы тебе не выйти с ним на связь, чтобы убедиться в своей правоте или развеять опасения? — Исключений не будет, — жёстко отрезал Манджиро, не желая идти на компромисс. Харуми фыркнула и закатила глаза. Два года назад он решил оборвать связи с товарищами из «Тосвы», и не желает возвращаться к прежним радостным денькам. Наказывает себя за зло, которое ещё не совершил, но на которое — он знает! — он способен. — Вот упрямый. Майки проигнорировал. Только взгляд его, полный тягостный пустоты, устремился в пол. Руки, сцепленные в замок, еле заметно подрагивали. Харуми засуетилась и встала: — Тебе холодно? Принести покрывало? — В тебе проницательности — ни капли. — Зато в тебе — хоть отбавляй, — девушка уперла руки в бока и надула щеки. — Когда ты выкидываешь что-то такое, я все понимаю. Ты нервничаешь? Думаешь, сегодня ночью что-то случится? — Что-то нехорошее. — Сердце болит? — Харуми села на ковер, поджав ноги к груди. Вообще-то, она говорила за себя — это ее сердце болезненно трепыхало в груди, грозясь сорваться вниз, врезаться прямиком в пятки и разбиться на кусочки. Майки медленно, но верно и мучительно, умирал изнутри. Все, что она могла — лишь молча взирать на его разлагающуюся душу. Бесполезная идиотка. В ней не колотится та же сила духа, что в Шиничиро, Баджи или Такемичи: она слаба; вероятно, слабее Майки. И, тем не менее, они оба продолжают хвататься друг за друга, как за единственное спасение. Так старец опоры у внука ищет, потому что рядом никого нет. Харуми сокрушалась не раз и не два. Наверное, кому-то из них следовало бы обрубить эту порочную связь, пока она не проросла в их глотке. Девушка чувствовала, как ее органы овивает плющ крепкой, нездоровой привязанности, но не могла сказать этому «хватит». Не могла представить свою жизнь без Манджиро Сано. Уж слишком сильно, до обморока, он вписался в ее серые будни, окрашивая их другим цветом — красным. Алым, как цвет побеждённых противников. С каждым днём кулаки Майки били все сильнее. Все беспощаднее. Иногда у нее все замирало внутри. А что, если однажды этот кулак сломает ей нос? Дьявол!.. Губу прикусывает. Чуть-чуть — брызнет кровь. Она раскачивается и проговаривает невпопад: — Раздражает… Час расплаты приходит ко всем. Даже к победителям. Рано или поздно. От чего ты бежишь? От себя? Она вскидывает подбородок. Он не смотрит. Зрачки сужаются. — Манджиро! — Она вскакивает с пола, словно ее облили кипятком. — Я хочу сказать, что если ты не встретишься с Такемичи, то пожалеешь! Он бы не вернулся в прошлое, будь все в порядке. И знаешь что? Я подозреваю, что проблема в тебе. Потому что я вижу, что происходит. Я… Она замолкает. Пряди волос выбиваются из прически и свисают вдоль лица Манджиро. Ему не нужно было говорить «беги», чтобы она сорвалась с места, как сумасшедшая. В таком состоянии ему не составляло труда ее убить. Черный импульс. Он всегда — всегда! — проявляется невовремя. Тогда, когда она пытается достучаться до Майки; тогда, когда у нее это, кажется, получается. Кажется? Кажется. Горло опаляет жар крика. «Такемичи! — в отчаянии хватается ее подсознание за последнего человека, на котором лежит вся надежда и вся ответственность. — Пожалуйста, спаси Манджиро!»