Карнавал

Вечереет. Осенний ветер пробирается под черную одежду присутствующих, вызывает дрожь и без того сжавшихся от боли утраты людей, над головами которых скопились плотные черные тучи, готовые в любой момент обрушиться хлопьями первого снега. Хрупкая фигура девушки второй день подряд содрогается в истошных рыданиях, доходящих до неравнодушных сердец. Глаза горят от не успевающих высыхать слез, ухоженные пальцы рук сжимают ткань пальто возле груди, удерживают нечто глубоко внутри, потерявшее родную душу. Девушка не падает на влажную землю лишь благодаря сильным рукам ее молодого человека, который и сам не сдерживает скупых слез. У него тоже не стало близкого человека. Гроб небольшого размера плавно опускают на дно двухметровой ямы, и всхлипы становятся еще громче. Юнги садится на ствол недавно упавшей сосны, подогнув под себя одну ногу, обутую в белый кроссовок. Ладони складывает на коленке, облаченной в светлые джинсы. Горбит спину, обтянутую приятной тканью молочной водолазки. Смотрит на любимую старшую сестру Джина, наверняка винящую во всем себя. Смотрит на верного друга детства Намджуна, которому не страшно доверить ранимую и полную невинности Джина. Смотрит на отца, не решающегося подойти ближе, прячущего слезы за своей большой шершавой ладонью мужчины, работающего всю жизнь для детей. Больше никого Юнги не ищет. Мать никогда к ним не приходила. Ни разу не поздравила с днем рождения, никогда не говорила хороших слов. Неудивительно, что она, не позволявшая услышать детям от себя простое «здравствуй», не явилась попрощаться. Юнги на нее, на самом деле, не обижается. Никогда зла не держал. И сейчас не чувствует ничего, кроме долгожданного умиротворения. Тревоги, переживания, боль — всему отрицательному больше нет места в его измученной душе. Первую горсть на крышку гроба кидает Джина, присев на корточки. Шпильки ее новых сапог безбожно испачканы в земле. Внутренний штиль не способна побеспокоить и беснующаяся погода, колючим ветром поражающая простых смертных. Юнги окутывает одна ласковая нега. Сосна жалобно скрипит под весом опустившегося рядом еще одного тела. Бледные губы Юнги расплываются в робкой улыбке. Ему не нужно поворачивать голову, чтобы понять, кто пришел. Живые стволы рядом угрожающе качаются, вороны беспокойно каркают, летают туда-сюда. Предупреждают о надвигающейся буре. Ветви почти все облысели. Подле деревьев чернеющие листья, смешанные с грязью прошедших дождей. Юнги отнимает одну руку от коленки, накрывает ей чужую ладонь, давно утратившую тепло циркулирующей крови. Слабо сжимает. Хосок придвигает Юнги ближе, отнимает свою ладонь, но только для того, чтобы заключить любимое тело в нежные объятия и сцепить руки на худой спине в прочный замок. Больше никогда-никогда не оставит без себя. Вторую горсть кидает Намджун, поднявший сломленную Джина за плечи. Обнимает ее со спины, своими большими руками грея ее покрасневшие ладони. — Зачем, Юнги? — задушено спрашивает Хосок, зарывшись носом в его копну черных волос. Голос у него дрожит. Он сам весь какой-то по струнке натянутый. Юнги же полностью ватный. Летающий в облаках, словно спрятанный под защитным куполом, не пропускающим и долю волнения. Спокойствие. — Это не я, — бесцветно отвечает Юнги в его грудь. Даже сейчас на ней больничная рубашка. Как четыре дня назад. Юнги поднимает на него пустые глаза. Проводит боязно ладонью по пушистой черной шевелюре, о которой уже успел забыть. Забыл, как Хосок смотрится с ней. Забыл, какова она на ощупь. — А кто? — очередной вопрос, заданный, смотря в глаза, где раньше мириады звезд переливались. Отныне их там не сыскать. Юнги медленно моргает. Раньше, возможно бы, он поджал губы от досады, смущения, что так нагло допрашивают, прекрасно зная всю ситуацию. Теперь же от него осталась сплошная усталость и, может, совсем чуть-чуть счастья от воссоединения. — Не я, — дураком повторяет. Легко. Сил нет объяснять прошлое. Тяжкий вздох. Хосок возводит очи к темно-серому небу. Почти синему. — Не твоими руками, но твоей провокацией. Совершенно верно. Юнги бегает глазами по его острой линии челюсти, плотно сомкнутым губам, курносому носу, полуприкрытым векам. Ужасно успел соскучиться. Хосок возвращает внимание обратно к Юнги, устанавливая зрительный контакт. Никаких мурашек по коже, никакого кульбита сердца и потных ладоней. Тихая гавань. Обоим хорошо. — Ты меня ослушался, Юнги, — звучит огорченно. Или нет. Тоном человека, который иного не ожидал. Юнги это совсем не нравится. Меняется в лице. Находит силы на то, чтобы нахмуриться. Хватает Хосока за плечи, отрицательно качает головой: — Нет, не говори так. Хосок заламывает брови. Обливает Юнги взглядом, полным сожаления. Проводит кончиками пальцев по впалой скуле. Боится, что Юнги рассыпется, осядет пеплом и сольется с ветром. — Ты взял с меня обещание, что я не наложу на себя руки, — напоминает Хосоку Юнги. — Но про других людей ты ничего не говорил. Хосок прикрывает веки, одергивает медленно сжимающуюся в кулак ладонь. И это тоже совершенно верно. Отворачиваются к смертным, ожидающим последнюю горсть на крышку гроба. Скрип и рядом она. Спутница всех живых, каждую секунду дышащая в затылок. Вместе с Хосоком и Юнги смотрят на отца второго, никак не решающегося банально подойти к яме. Никак не сможет смириться со смертью собственного сына. С таким ни один родитель, любящий своего ребенка, не смирится. Она зарывается своими костлявыми пальцами в волосы Юнги. Расчесывает их. Напевает про себя только ей известную мелодию. Подкупает рассказать и обрести полноценный мир на душе. Девственность, даруемую при рождении. — Я не смог бы без тебя, Хосок, и ты это прекрасно знаешь, — начинает Юнги, расслабившись в ее морозных руках. У них с Хосоком было чертовски мало времени. Такой срок отвела им жизнь и они им наслаждались, пока могли. Хосок перешел к Юнги в класс на первом году старшей школы. Долгие месяцы притираний, гляделки, молчанки. А потом первый поцелуй, прятки по школе и прогулки по паркам. Год неземных и первых их обоих отношений, о которых ни одна живая душа не знала. Их общий и хрупкий секрет, трепетно оберегаемый. Разрушился руками Юнги, самого собирающего себя по кускам. Они с Хосоком расписали всю жизнь. Окончить школу, поступить в один университет, уехать в большой город и построить свой дом. Один день, фраза, секунда и все. Мечта канула в лету. У Хосока обнаружили рак головного мозга и жить ему оставалось три месяца. Казалось, химиотерапия ни капельки не помогала, а медленно убивала всегда улыбающегося Хосока. Делала его, и без того ослабшего, еще более немощным. У Юнги, всегда старательно учившегося, появились многочисленные пропуски. В школу совсем перестал ходить. На экзамены забил. Не мог оставлять Хосока, зная, что в один день, придя в больницу, не увидит всегда с любовью и нежностью смотрящих глаз, не почувствует рук, обнимающих со сплошным трепетом. Днями и ночами пропадал в больнице, получал за это от Хосока, игнорировал вопросы переживающих Джина и Намджуна, молча обнимал отца, приходя поздно вечером домой. Пытался насытиться Хосоком, запомнить в мелочах каждую его черту, хотя прекрасно понимал, что не получится. Что ему всегда будет мало Хосока и что дыру, оставленную после его смерти, ничем не залатаешь. Даже создаваемыми ими эти три месяца их общими воспоминаниями. Хосок это понимал тоже. А Юнги он любил сильно. Юнги должен был жить за них двоих, должен был осуществить их мечты. Не важно, один или с кем-то еще. Он должен был ходить по большой Земле и не обрекать семью на жестокие муки. Юнги переклинило, стоило увидеть безжизненное тело Хосока. Мозг сразу подкинул идею, что нужно делать и куда идти. К тем, кто люто ненавидел любовь таких, как Хосока и Юнги. Юнги не было страшно, когда в пустом школьном коридоре он подошел к компании здоровых парней из пятерых человек, держащих все заведение в ежовых рукавицах и сказал, что гей. Не было страшно, когда те затолкали его в мужской туалет и избили до полусмерти. Не было страшно, когда продолжили за стенами школы в квартире одного из их шайки и воплотили с телом Юнги свои извращенные мерзкие фантазии. Страшно стало, когда Юнги, всего измученного и искалеченного, с осипшим от животных криков горлом, приволокли во двор их с отцом дома. Была поздняя ночь. Отец давно спал, не дождавшись сына, который последнее время часто ночевал в больнице. Еще хуже стало, когда в руке одного из ублюдков, Юнги увидел моток веревки. Она сидела на любимой яблоне Юнги, каждый год приносящей сочные и сладкие плоды, и болтала костлявыми ногами, выглядывавшими из-под длинной черной юбки, невесело наблюдая за жертвой своих желаний. Хотелось позорно разреветься, когда спасательная веревка намоталась на прочный ствол старой яблони, а под нее поставили табуретку. Юнги жалел об одном — что его мучения закончатся в родном доме и что первое, что отец увидит утром — его холодный труп. Остальное его не гложило. Он сдержал обещание, данное Хосоку. Не Юнги надел на себя петлю. Глухой звук соприкосновения земли с деревом. Последняя горсть, оторванная от сердца, покинула ладонь растящего двух детей человека. Она выплетает пальцы из волос Юнги. Мягкой поступью отдаляется, махнув подолом юбки. За спиной шепот и из-за стволов выглядывают силуэты. Много-много. Не живых. Двое могильщиков молчаливо выполняют свою работу. Слой за слоем крышка небольшого, но невыносимо тяжелого гроба, скрывается с людских глаз. С одной стороны один черный, с другой — яркие цвета и мертвые глаза. Души, давно здесь живущие, пришли поприветствовать новенького. Совсем маленькая девчушка в розовом платьице подбегает к Юнги. За ней подрывается еще мальчишка в праздничном костюме. Протягивают Юнги и Хосоку по блестящей маске, переливающихся серебром с черными узорами. Улыбаются во все зубы. — У нас сегодня праздник! Наша семья стала больше! В этот день нельзя плакать! — наказывает девочка, строго выпятив указательный пальчик. Ее, видимо, брат, утвердительно кивает. Юнги на пару с Хосоком смотрят то на нее, то на мальчика. Губы Хосока трогает добрая улыбка. Знаком с нынешними традициями. Принимает от мальчишки маску, прикладывая ее к лицу. — Карнавал, Юнги, — объясняет Хосок, повернувшись к Юнги. Юнги принимает презент от девочки, благодарно кивнув. Она под руку с братом тут же убегает от них, звонко смеясь. Юнги провожает их взглядом и натыкается на кучу взрослых и детей с различными инструментами. Разодетые в мишуру, гирлянды, с разукрашенными лицами. Все ждут только их. Хосок встает со ствола сосны, протягивая Юнги руку. Его лицо, перекошенное от боли за любимого человека, скрыто за пестрой маской, улыбающейся черной улыбкой. Юнги вертит в руках свою маску, противоположную цветовой гамме Хосока. Инь и ян. Как-то неуверенно надевает ее, но после твердо вкладывает ладонь в ладонь Хосока. Они трогаются, и оркестр заводит местную песню. Могильщики отставляют лопаты. Земле мертвых предалось еще одно тело. Джина вытирает саднящие кожу слезы платком Намджуна. Мелко икает. Шелест осенних листьев и, кажется, хруст веток. Джина поворачивает в сторону шума голову, но никого, кроме скачущих ворон, не видит. На свежую могилу с приличной горкой падает первая снежинка.