R + E

      Я дышал. С большим трудом — каждый рванный вздох резал в груди и сопровождался хрипами. Моими, черт возьми, хрипами! Если бы мама увидела такое…       Нет. Здесь и сейчас со мной не мама — это… Неудачники. Мои друзья.       Я едва ли мог слышать, но прислушался. Рыдали… мои друзья плакали и кричали, глядя на меня.       Я так страшно выгляжу?..       Ричи.       Ричи Тозиер…       Почему ты так смотришь на меня?..       Я успеваю лишь прикрыть глаза от усталости, а затем завороженно смотрю, как мои неудачники побеждают. Они что-то кричат… гневно. Кажется, они… Неудачники унижают Клоуна? Я с гордостью что-то хриплю, и ко мне резко поворачивается Ричи. Его очки разбиты, а на правой (или это лево?..) дужке мне мерещится пластырь.       — Все будет хорошо, все будет отлично, верно, да, чувак? — шепчет Тозиер. Да. Будет. Но только без меня, Ричи…       Он помогает мне лечь, поддержав за голову, и кивком я отпускаю его.       Я пробываю в забывчивости долго. А может, не очень. Сколько времени, мама? Мне уже пора идти домой, да? Ведь вечером так холодно… А Там холоднее?..       Я ужасно хочу открыть глаза, когда слышу до боли любимый голос вновь.

      — Пожалуйста, ребята, его еще можно спасти!

      Я слышу и других… здание рушится. Вот черт — прости за такие слова, мама.       Если я сейчас покажу, что жив, он ни за что не уйдет…       Билл — кажется, я не уверен — оттаскивает Ричи.       — Он… его нет больше с нами, Ричи. Он мертв… — Нет! Нет-нет-нет-нет! — почему он так срывает голос? Я ничего не сделал такого, чтобы… — Люблю! Я тебя люблю, черт возьми, вставай, Эд! …слышать это.       Я успеваю только прошептать что-то в ответ Ричи, когда того за руки и рубашку волокут к выходу. Бегите, ребята. Ричи…

***

      — Почему… почему ты оставил меня, Ричи?! Я был жив! Я дышал, дышал, скотина ты эгоистичная! Ты мог бы, мог бы вытащить меня оттуда! Но ты… ты этого не сделал, правда, Ричи? Ха-ха!       Ричи в ужасе пятится назад, спотыкась о гнилые камни и обломки досок. Здесь чертовски пыльно и, черт, даже если бы Эдди захотел бы, он бы не пошел сюда.       Эдди — с зияющей дырой в груди, держась разлагающейся левой рукой за отсутствующую половину головы, страшно смеется, обнажая желтые зубы.       Ричи страшно. Он не чувствовал этого отчаяния уже десять с лишним лет, и ему жилось охрененно хорошо. Почему же сейчас он вновь видит перед собой человека, ходячего мертвого трупа, который так рьяно всей своей черной душой ненавидит его?!       Но у Эдди душа была стерильно белая. В редких повязках, после слов матери, она пахла медикаментами и слегка смердящей водой, которая помогала несчастному астматику.       Тот, что стоит перед ним — кто-то незнакомый. Тот, кто никогда не чистит гнилые зубы и не обращается ко врачам даже имея — вернее, не имея — отсутствие половины своего редкостно-омерзительного тела.       Однако стоит Эдди сделать кривой шаг, ужас вновь заполняет собой легкие. И вдоха не сделать.       — Чувствуешь? Это мои ощущения перед смертью, ублюдок!       Ричи чувствует пронзающую боль в голове.       — Тебе пора взлететь, Ричи-чи, ха-ха, взлететь! Эддичек летает, полетишь и ты!       Ричи страшно — он стремительно теряет все: штаны, вес, веру, значимость… и жизнь, кажется, тоже. Он летит, донельзя тонкий, чувствует себя сдувшимся шариком. Чертовски холодно без потертых джинс и того свитера, который давно дарил ему Эдди — «Простудишься же, дурак! На улице мороз, а ты в майке».       Эдди никогда не узнает, что куртку Ричи забыл специально. Ведь у Каспбрака всегда был выход — будь то аспирин, брезгливо брошенное теплое слово, или свитер под его тремя пуховиками.

Черт. Черт. Черт.

      Больно.       Он… лопается? Да именно так, сдутый почти до предела шарик взрывается.

Наверное, оно и к лучшему.