ildar ex machinа

сегодня такое знаментальное событие. слегка побитый айфон в ослабевших и размякших пальцах скользил. женя глушил виски и усмехался фактам из первой ссылки в поисковике. международный день грамотности. смешок. неверные пальцы сдвигают текст ниже. ему точно подходит. да и для первого факта в видео сгодится, что не может не радовать. день финансиста. многозначительный кивок и перевернутая скобка линии рта. ещё ниже. международный день солидарности журналистов. женя скалит зубы, салютует бокалом и говорит по-русски ничего не понимающему бармену: – за журналистов, коллега! а по совместительству, за день моего рождения! согревающая жидкость огнём опалила пищевод, будто внутри свернулся клубочком какой-то зверёк с очень тёплой и мягкой шерсткой. или бабочки. ведь бабочки любят гниль. впрочем, гнить изнутри достаточно неприятно, поэтому женя нашел выход. он беспощадно травит противно-лохматых мотылей величиной с ладонь у себя в животе разбавленным этанолом. парень опустил стакан на блестящую столешницу. бармен приятной южной внешности спросил его на английском: – еще? голова жени безвольно болталась на плечах, а в глазах плыла остановка этого уютного помещения; приглушенный свет у бара давал отдых слегка покрасневшим глазам, в отличие от танцплощадки – потусторонние неестественно-яркие цвета не нравились блоггеру, да и люди в них выглядели инфернальными утопленниками, содрогающимися в предсмертных конвульсиях, ну или это они так танцуют. он кивнул, хоть и почти не мог контролировать свою шею. бармен убрал пустой стакан, наполнив новый и чистый кусочками льда, оставив лишь немного, а потом уже налил терпкий виски. макаров задумчиво смотрел в очередной стакан, видя на дне оного сияющие звезды. вообще-то он не пьет. точнее, старается не пить. просто потому что это не решение проблем, а побег от них. но ведь сегодня повод. его день рождения и ильдар. вспомнив о нем, внутри что-то болезненно сжалось. причиной этого было то, из-за чего он и гонял первый попавшийся лонгслив в эту дикую жару, даже душной ночью. женя взял бокал в руки, смотря на огни сквозь напиток, которые делали его золотистым. стакан опасно наклонился, и алкоголь был готов в любую минуту покинуть стеклянные границы. парень завороженно смотрел, и в потемневших карих радужках отражались золотистые всполохи. ещё пару часов назад он и ильдар отсняли реакт на очередную беременную девочку, шутили и веселились, встретили день журналиста, в честь которого младший задул свечи и уткнулся лицом в торт, кстати, очень вкусный – точно не как в четырёх свадьбах, где торт сухой-не-сухой-сладкий-не-сладкий, крем – понос, мастика – отсос, коржи – пиздос, ну или как там девчонки друг друга хуесосят? ильдар, зачем тебе карьера блоггера? пиздуй заказывать нормальные торты на свадьбы! а потом парень заметил на своей руке витую надпись серебристым цветом: ильдар хабибуллин. чертов. ильдар. хабибуллин. мир будто накренился несколько раз, и в таком подвешенном состоянии очень хотелось сардонически засмеяться, что женя, собственно, и сделал, почувствовав шевеление в животе и, что хуево, даже сходить пропердеться ему уже не поможет. именно от этих проблем сбежать и хотелось. нож в печень, женя-как-позитивный-вибратор не вечен. это мог быть кто угодно – женщины, старики, дети, да черт возьми, кто угодно, но только не он! макаров завернул рукав футболки, оголяя предплечье. не потускнела. только ярче на фоне покрасневшей кожи. женя усмехнулся: почти час тёр её мочалкой чуть ли не до крови, надеясь, что это прикол. впрочем, на этом приколы не кончились: чернота на его животе тоже не смывалась. забавно, когда говорят, что бабочки в животе порхают. интересно, а кому бы на самом деле захотелось заиметь этот диагноз? все эти блядские бабочки, жене они никогда не нравились и уже не понравятся. возможно, старший был каким-то дефектным и не имел пары, хотя... женя усмехнулся своим мыслям, ибо скорее он был дефектным, нежели приятный. по крайней мере, там, где он мог охватить его тело беглым взглядом, никакой посеребренной вязи не было. да и бабочек тоже. в забытом стакане виски золото почти растворилось в тёмной жидкости. женёк поправил рукав и хлопнул свой стакан почти залпом. лёгкое жжение и виски горячо осел в желудке. хотелось поскорее отключиться и ни о чем не думать. кончик его языка горчил так приятно и так правильно, как никогда, ни до, ни после. но процесс шёл слишком медленно и требовалось его ускорить. – можно водки, – отрешенно прошептал женя на английском, глядя на маслянисто-стеклянный блеск бутылок в баре, и среди них колоритно выделялась старая добрая русская водка. сдохните суки после стакана белого русского, уже без звёздной мути на дне, который нежным сливочно-кофейным вкусом осел на языке, будто покрывая его некой тончайшей приторной плёнкой, он незаинтерисованным взглядом потемневших карих глаз обвел танцевальную площадку, полную восхитительными дамочками в слишком коротких ярких платьях, длины которых хватало только на то, чтобы прикрыть стратегически важные места, причём такими «восхитительными» они резко стали после обильных жениных возлияний, потому что до этого он сидел будто в болоте с кикиморами, но опять же – немного водки и люди становятся красивее, мир лучше, а блюешь потом только потому, что приходиться периодически возвращаться из страны грёз. волна удушливого запаха приторных духов и пота доносилась даже сюда, и от него во рту была оскомина. девушка, знакомая жене по отелю, в котором они заселились с ильдаром, скинула свои чёрные туфли, теперь танцуя босиком, и теперь эти смоляные замшевые шпильки валялись рядом со стулом макарова, напоминая двух дохлых ворон. женьке вдруг вспомнилась традиция – опять же в нем говорит эта ебаная любовь к четырём свадьбам – жених должен выпить водку из туфли невесты, которая ходила в ней восемнадцать часов, и не подавиться. блять, неудивительно, что младший терпеть не может блядские традиции. он, поджав губы, задел одну кончиком холеных, новеньких найков, отпихивая их подальше от себя, и перевёл взгляд на столешницу, не найдя для себя ничего привлекательнее тёмного дерева, которое не раздражало его зрение яркими цветами. гладкая полированная поверхность будто пошла под подушечками пальцев рябью, как вода. бабочки в животе резко закопошились, цепляясь лапками за слизистую, надпись из-под задравшегося рукава тоже слегка поддернулась барашками волн. так даже забавнее. *** к сожалению, забавно это первые несколько минут, а потом ты понимаешь, что не можешь встать. опьянение, до этого казавшееся не таким сильным, обрушивается на женю, как огромная бетонная плита с надписью «пиздец». вот тут и стоит появиться ильдару, он как deus ex machinа, разрулит все проблемы, связанные с глюками, алкогольным опьянением и тем, что он женин соулмейт, как он всегда и делает, собственно. хотя с последним даже ему будет сложно справиться, что уж говорить о макарове. ильдар, все ещё нихуя не понимая, выползает из машины подбросившего его русского мужика, вежливо салютует ему и заходит в бар – к слову, нашёл он его как-то по наитию, ну и потому что подсказала девушка с ресепшена. и каково же было облегчение, когда он увидел одинокого и просто ужратого в хламину женька, который пьяно улыбался и тянул к нему руки. ебаный ребенок-переросток. даром что ему двадцать тр... четыре. все равно мелкий. – жень, тебе уже хватит, – ильдар опустился на высокий барный стул рядом с другом. хабибуллин сидел с прямой спиной, как истинный король положения, а младший ссутулившись и цепляясь за стойку, как за последний оплот сознания и это уравнивало их в росте. перед его пьяными глазами лампочки под потолком расползались менее яркими золотистыми лужицами чистейшего солнечного света, а внутри было тепло – от алкоголя вероятно, и приятно – оттого, что за ним пришёл солнечный хабибуллин. – а... а чего ты тут делаешь? – женины покрасневшие щеки, будто острый осколок, насквозь прорезает улыбка, так, что больно губам и скулы устают, но не улыбаться он не может. – как что? за тобой пришёл, пьянь, – снисходительно смеётся ильдар, замечая на щеках макарова те самые ямочки, которые ему так нравились. ну еще бы их не было – младший давил лыбу так, что казалось, будто его лицо сейчас треснет. велик соблазн заказать что-нибудь, и он не отказывает себе в этой маленькой прихоти, заказывая коньяк с кока-колой. – ты же мой друг, нет? друг. такое сладко-горькое слово. остатки полупереваренных бабочек внутри плавают в обжигающем месиве из соляной кислоты и алкоголя. а что, ты хотел быть кем-то более важным в его жизни? пьяный идиот. улыбка становится улыбкой висельника, приклеившейся к лицу, но уже слегка подвыпивший хабибуллин этого не замечает и, подхватив под руку руины макарова, несёт их в сторону такси, одновременно отбиваясь от наманикюренных цепких лап «премилых» дамочек, уже находящихся в той стадии вечера, когда можно позволить себе флирт с элементами скотства. женя осоловелым взглядом скользит по тёмным улицам. внутри все затопил алкоголь, думать не получается, потому что белый шум будто поставил блок на сознании. хотелось просто прижаться к чужому плечу и и вдыхать запах коньяка, кока-колы, арбузного орбита и тёплого тела друга под яркой футболкой. а-ля, у-лю, гони гусей, женя в ауте. ильдар как всегда ничего не замечавший, что-то ему рассказывает в стиле «сам пошутил, сам посмеялся». наверное, это привычка всех блоггеров, снимающих реакции. в такси женю сначала сморило, а потом просто стало плохо. ильдар, чертыхаясь, отдал все деньги, что прихватил из номера, на химчистку задних сидений и выволок младшего из такси, который бормотал смазанные извинения и утирал рот частично заблеванным рукавом. бабочек в смеси из торта, алкоголя и желчи он не видел, и, пожалуй, это к лучшему – а то ещё раз бы вывернуло тем, что от них осталось. пьяный женя и трезвый женя – два разных человека, ибо трезвого женю бы вывернуло от самой мысли, чем он вытирал лицо. брезгливый, ага. всегда настаёт то время, когда приходиться возвращаться из неверленда. *** утром женю колотило и он был нежно-салатового оттенка, вспоминая вчерашнее. ильдар его даже пожалел. но, конечно, сначала он как следует оторжался. склоненная над ведерком для шампанского (самой нужной вещи – таза, как ни странно, не оказалось) голова младшего выглядела странно и смешно одновременно. – смешно тебе?! а я... а меня сейчас опять вырвет! – да вряд ли. уже нечем, – неуклюже утешил старший. в искренности его утешений макаров усомнился, потому что икать от смеха утешитель явно не стал бы. хотя ильдар очень старался и даже сбегал вниз за похмельным супом – вот как он женю любит. если честно, женя вообще не знает, где он его надыбал, потому что в отеле в качестве раннего завтрака предлагали только мороженое и айкос. и, возможно, если тебе двенадцать и ты не парень, который мучается с похмелья, это пиздатый завтрак, только симпл-димпла не хватает. – спасибо, тебе, конечно, ildar ex machinа, почти как чип и дейл, поможет всегда, без смс и регистрации. ильдар усмехнулся: – украинский не понимаешь, но как латинские выражения переделывать, так первый. называть можешь и богом, не обижусь! женя только вымученно улыбнулся, отправляя ложку с супом в рот. и подумал, что он никогда не скажет ему об этой блядской надписи на руке. жить с этим хуево, но терпимо. это самое близкое расстояние с ним, какое только может быть – первый после бога. не хотелось портить всё, что он так долго возводил. любые отношения с людьми – будь то влюблённость, дружба, даже симпатия – это как строить карточный домик. любое неосторожно брошенное слово, даже лёгкий вздох, может разрушить хрупкое равновесие тонких карт, и они осыпятся бело-красными и бело-черными конфетти. ему вспомнился тот момент, когда он спросил, будучи ещё совсем зелёным, у стремительно набиравшего тогда популярность приятного молодого человека: «что можно снять?» и тогда эта фраза стала гамартией жени. хотя тогда у него была прекрасная девушка, с которой провел прекрасную вечность, длившуюся две недели, и уж конечно он не питал к ильдару никаких чувств, кроме слегка неприличного любопытства и интереса с долей уважения. не хотелось, чтобы он снова от него закрылся, ведь на этот раз это будет навсегда. его имя под грязным рукавом лонгслива тихо смеётся.