Утонувшие

Бог Шиноби должен умереть в пылу битвы, защищая других, истечь кровью, изнывая от боли и жажды, утащить с собой прочь из жизни сотню другую врагов и прочно войти в легенды и сказки будущих детей на много поколений вперёд. Тобирама так думал. Хаширама — его первый Бог Шиноби, самый божественный из людей, самый смелый из воинов, самый глупый из вождей, и умер он так же глупо. Без полыхания битвы вокруг, вытекающей из ран крови, славы и величия, но с болью и жаждой, с близкими врагами и заклятыми союзниками, которые растерянно смотрели на сжатый в его руке кунай, на неторопливо подыхающего Мадару рядом и слышали его негромкое: «Убей либо себя, либо своего брата, тогда я пойду на мировую». Мадара знал, и Тобирама знал, и каждый в этом месте знал, и каждый в любом другом тоже знал — Хаширама Тобираму не убьёт: ему не хватит сил, чтобы сделать это. У Хаширамы была лишь одна слабость, и сейчас она смотрела на него бегающими глазами, расфокусированный взгляд цеплялся то за губы, то за руки — из них двоих Тобирама был больше не в себе от условия Мадары. Выбор Хаширамы очевиден, а удар лезвием по горлу — нет. Мадара успел лишь дёрнуться к нему, Тобирама — лишь распахнуть глаза от тревоги и напряжения. Хватило так мало для того, чтобы потерять так много. В тот же день Тобирама бежал. Бежал так далеко и так упорно, пока не отказали ноги, пока не отключилась голова, пока не осталось сил на крики и слезы. В месте, где всё было пропитано делами, мыслями, взглядами Хаширамы ему было удушающе плохо. Плохо в доме, в котором жил Хаширама, в поселении, которым управлял Хаширама, в стране, по земле которой ходил Хаширама. Поэтому Тобирама и бежал, пока не понял, что весь мир Шиноби Хаширамой исхожен и не было места, которого он бы не тронул за свою недолгую жизнь. Бежал так долго и упорно, что обогнул мир вокруг и вернулся к дверям дома, в котором Хаширама жил, истерзанным, измученным и слабым. Он всегда был таким, смерть Хаширамы сделала его ещё слабее, вывела на чистую воду трусость, и Тобирама не знал, чем заслужил предложение стать главой Сенджу. Слабаки и трусы кланами не управляют, они лишь далеко и упорно бегут, убегают от боли и скорби, а не борются с ней, не проживают и переживают все муки, а давят их и глушат. Без Тобирамы в клане раздор, непонимания, убийства молодых людей, которые подошли бы на место главы, Тока — испуганная и злая, а ещё перемирие с Учиха, подписанное кровью. Тобирама без особой радости узнал, что Мадара ещё жив, что ещё хуже — он глава деревни. Конохи. Так её хотел назвать Хаширама, но сделал это Мадара. Тобирама был зол — какое он имел право?! Тобирама был расстроен — Хаширама делил свои мечты о мире не только с ним. Брата похоронили в кругу всех Сенджу, а он наверняка бы предпочёл одного Тобираму. Навестить могилу не нашлось смелости, не хватило сил, как и возразить, когда его просили, потом гневно убеждали, а потом насильно заставляли стать главой — твой дед был главой, твой отец был главой, твой брат был главой, и у тебя нет ни единого права отказаться! Говорили они, а Тобирама думал о том, что пост главы Сенджу убивает. Он всю его семью убил и сейчас повернулся лицом к Тобираме, обнажив зубастую пасть, испачканную кровью его деда, отца и брата. У Тобирамы не нашлось поводов нарушать традицию: он терпел посвящение, первые конфликты со стариками, первые ссоры с союзниками так же упорно, как и бежал. А предложение о встрече с Мадарой стерпеть не смог — взвыл в отчаянной просьбе держать его как можно дальше, пока не вспомнил, что между ними мир без пожатых рук, но с подписанным договором о перемирии. Им нужно не только встретиться, а жить бок о бок, делить одну деревню, улицы и нравы. Тобирама оказался не готов, он знал — Мадара будет ветром на открытой ране, он будет огнём на голой коже. Тобираме точно не вынести. Он не был готов день, потом два, затем три, а через месяц Сенджу взбунтовались. Хаширама был главой, способным привести к миру, Тобирама же этого мира боялся. Взбунтовались и потребовали отправиться в Коноху, где уже давно ждал Мадара. И дождался. Сенджу кланялись низко, а Тобирама даже не качнул головой, лишь смотрел на губы, столкнувшие Хашираму с края, и хотел срезать их с лица ножом. Мадара предложил поговорить наедине спокойно, серьёзно. Его голос вызывал гнев, хоть и был слышен, как из-под воды, его лицо виделось так же. Тобираме всё равно, кто из них под водой, ему хотелось либо самому утонуть, либо Мадару утопить — окунуть в воду с головой и не дать подняться. Когда они оказались наедине, это желание обострилось, заглушило все остальные чувства, притупило слух и зрение. Тобирама знал — схватись он за шею, его руки разомкнут, только отрезав, он перестанет окунать себя под воду, только утонув. Тихо было, темно до слепоты, хоть на столе в кабинете Хокаге прямо под рукой горела масляная свеча, тошнило до головокружения от запаха учихской сущности, которой Мадара был прошит сверху донизу. Тобирама упорно держался за край, настойчиво держался в сознании, хоть и слабость накрывала с головой от одного вида осунувшегося лица, чёрных волос и въедливых глаз, которые этой ночью казались ещё темнее. Мадара дёрнул губами, он точно хотел начать говорить, но успел лишь выдохнуть — Тобирама оскалился, зарычал, перебил: — Не смей говорить со мной, ты! — собственный голос глухой, дрожащий, несмелый. Слова давались с болью и слабостью во всем теле, но Тобирама пытался унять дрожь. — Я не... — Не смей, грязный бесчестный ублюдок! — выше, громче, но так же шатко до темноты в глазах, будто эти пять слов ударили по голове. Тобирама отшатнулся, тяжело упёрся плечом в стену, едва устоял на ногах. Мадара был мерзким, гнилым, Тобирама им отравился. — Ты убил моего брата, а теперь хочешь мира со мной?! Мадара зарычал, замахнулся и ударил. Себя. По груди, словно хотел заново завести сердце. Тобирама бы не ответил, если бы Мадара ударил его, так же по груди, так же сильно, чтобы тело содрогнулось, чтобы за лопатками перестало утробно тянуть, чтобы хотя бы раз вдохнуть полным ртом, а не тяжело сквозь зубы. Чтобы почувствовать что-то, кроме тоски и скорби. Но Мадара не ударил. Он тонул в своих тоске и скорби, они совсем не по Хашираме, поэтому ему с Тобирамой рядом так невыносимо тяжело: почти до грудного кашля, почти до отказавших рук. Тобираме с ним так же, только ещё и хотелось до дрожи, до боли, до безумия обглодать мадарино лицо лишь оттого, что он позволил себе полуулыбку, когда вновь посмотрел. — Я знал его десяток лет и мне тоже тяжело без него. Тобирама скользнул глазами по его лицу, беззвучно и рывком простонал горлом, не открывая рта: Мадара позволял себе эту тугую полуулыбку, он позволял своим глазам блестеть, своему рту дышать, своим рукам тянуться к тобираминому плечу, когда Хаширама догнивал глубоко под землёй. Тобирама дёрнулся из-под его руки, не дал даже коснуться и зашипел, как чувствующий опасность уж. — Ты. Не. Знаешь. Его, — почти шёпотом, почти в себе, едва открыв рот, произнёс Тобирама. Каждая буква колола, жгла горло, каждое слово ударяло по глазам, а короткое «его» вонзилось прямиком в сердце. Тобирама умел ударять словами других и с собой проделывать это сейчас у него отлично получалось. — Ты не знаешь, как он грызёт ногти, когда волнуется, не знаешь, как он чихает, когда болеет, не знаешь, как тяжело ему после ваших битв даже поднять голову, чтобы проблеваться. — Тобирама затих, потому что говорить выходило с трудом, смазано, сдавленно оттого, что губы дрожали, горло дрожало, руки дрожали и мысли тоже дрожали, рябили, срывались, пропадали, делая голову то ли слишком пустой до звона в ушах, то ли слишком полной до гула в них же. Он обтёр лицо ладонью, выдохнул коротко и резко и не захотел вдохнуть: нужно успокоится, но не хотелось. Успокоиться — значит не думать о Хашираме, пусть даже несколько секунд, а это равно смерти, то же самое, что потерять себя. Тобирама уже потерял его, терять себя он не мог себе позволить, поэтому даже не попытался унять дрожь, не постарался быть сильным, пусть даже Мадара смотрел, не моргая и не дыша. — Ты знаешь его другим. Таким, какой он лишь короткие моменты своей жизни, потому что знать его ты не достоин. Он тебе не позволил, потому что ты этого не заслужил... Ты его убил. Тобирама нервно дёрнул губами, задышал через нос, попытался привести мысли в порядок: Хаширама мёртв, поэтому нужно говорить «грыз», «волновался», «чихал». Он больше не грызёт ногти, не волнуется, не болеет, и это звучит неплохо, если не продолжать говорить о том, что он мёртв. «Хаширама больше не грызёт ногти, не волнуется, не болеет» звучало так, словно он нашёл любовь, оставил войны и отправился жить куда-то далеко от мира Шиноби, в мир Добрых и Мирных Людей, например. Тобирама схватился за собственное плечо, повёл ладонь под загривок и тесно вплёлся пальцами в волосы, закрыв глаза на выдохе: так успокаивал Хаширама, когда он волновался. А ещё прижимал к грудине до скрежета костей в позвонках и рёбрах, и шептал с неуместным оптимизмом, от которого Тобираму тошнило, о том, что всё обязательно станет лучше. Он лгал. Лучше не стало. И хуже, казалось, некуда, но Хаширама показал куда. Мадара выглядел так, словно готов вместо Хаширамы придержать за плечо, повить руку под загривок; Тобирама выглядел так, словно готов содрать с него лицо зубами. Мадаре сейчас не лучше него, не проще, не легче, его руки понимающее, знающее, чувствительнее, чем руки Токи, потому что убийца брата Мадары стоял напротив него, корчился от боли и скорби, он сам был убийцей чужих братьев. Тобираминого одного, что важно, единственного старшего, что ещё важней. Мадарины руки бы ему помогли, он нутром чувствовал, что они почти такие же, как у Хаширамы, воинственные, смелые, утешающие, а ещё это руки-убийцы, руки-глупцы, руки-лжецы — они потянулись, но не остановили, они хотели, но не решились. А Тобирама смог и остановиться, и решиться на то, чтобы отвести от них взгляд и больше к ним не вернуться. — Я его не убивал. — У Мадары голос утробный, густой, тяжёлый, как грязь, прилипшая к подошве сандалий. Тобираме хотелось содрать этот голос с ушей руками, кинуть к ногам, оставить позади себя, а Мадара больше говорить не стал: не захотел, засомневался из-за того, что, когда шагнул ближе, Тобирама выставил руку впереди себя — не подходи, и домыслил очевидное — не говори, не смотри, не дыши. Мадара сделал то, что было правильно, хоть ему тоже больно. Хоть ему не хотелось. — Ты причина его смерти ровно настолько, насколько я — причина смерти Изуны. Ты повинен в его смерти настолько, насколько только возможно быть повинным. Ты убийца Ха... — Тобирама резко выдохнул, его будто ударили по спине, широко замахнувшись, словно он подавился. Он чувствовал, как первый слог имени брата стал костью в горле: не проглатывался молчанием, не выталкивался остальными тремя. Просто стоял, просто колол, просто слабо душил. Настолько слабо, что обещал терзать болью и удушьем сквозь года; имя, раньше дарившее покой и уют, для Тобирамы сейчас — медленный убийца. Он продышался. У него кружилась голова. Мадара не отрывал взгляда, и он точно взволнован, но ни разу больше не попытался потянуться рукой, хоть Тобирама чувствовал, как шатался, как тихонько оседал, как едва держался на ногах. —... ширамы Сенджу. Каждый слог он вытолкнул из себя с зазубренной болью, выхаркал с кровью. Впервые произнёс его имя после смерти, последний раз говорил, когда Хаширама ещё был жив, тихо и зычно, едва слышно из-за ветра и напряжения, от которого закладывало уши: «Хаширама, нет» ровно перед тем, как брат полоснул лезвие по горлу. Тобирама не уверен, что сможет произнести это имя ещё раз. Это имя до едкой рези в зубах, до хлёсткой трели в рёбрах, до сыпучей ряби в глазах — для Тобирамы на грани. В груди — давило, в ушах — звенело, в глазах — темнело, а ноги то и дело оставались без сил, заставляли тяжело упираться плечом в стену. Ему не хотелось здесь быть, в закупоренной со всех сторон комнате делить с Мадарой воздух, испытывать с ним одни чувства на двоих, пусть и о разных людях. Тобираме было бы легче быть рядом с ним, если бы он скорбел по Хашираме, если бы чувствовал немоту в пальцах от острого желания коснуться хашираминых волос, если бы нервно тянул носом, принюхивался в надежде ощутить запах хашираминой кожи, если бы лез под каждые смуглые руки с ненасытной мыслью найти похожие, чтобы были точь-в-точь. И знал наперёд вместе с ним, что волосы не те, что запах не тот и руки тоже не те, хоть и очень похожи. Никто, кроме Хаширамы, не Хаширама, Тобирама это понял лишь тогда, когда лишился его. — Что тебе нужно, Учиха? — он всё же сдвинулся с места, прошагал на шатких ногах к стулу, сначала опёрся рукой о спинку, а потом, поразмыслив, сел. — У тебя есть только один шанс убедить меня в том, что я должен остаться в Конохе и делить одну деревню, одни улицы, одну еду, один дом с убийцей моего брата. Мадара медлил, теребил нижнюю губу через закрытый рот зубами, отчего её почти не было видно. Не то чтобы Тобирама на него смотрел, просто не в характере Мадары так упорно молчать. Поэтому и Тобирама бросил короткий взгляд на него, быстрый, но ожидающий. Учиха подбирал слова, думал, что сказать, отчего казался уставшим и напряжённым, будто сейчас даст трещину по линии морщины на лбу и развалится, как скрипучая табуретка. Но вместо этого он встал так резко, что Тобирама невольно дёрнулся, выпрямляясь в спине, встал и забродил из угла в угол, чеканя широкий шаг и задевая стену при каждом частном повороте. А затем замер, уставившись в стену, к Тобираме полубоком, продышался, проморгался, и, наконец, ответил: — Он этого хотел, ему это было нужно... Не мне. — Грязно играл, и делал это неумело, но сердце Тобирамы всё равно больно кольнуло, сжалось в груди от этих «он» и «ему». Мадара не говорил имени, но легче не стало. — Я здесь и делаю это только ради него, и ты ещё тут лишь из-за этого. Тебе это не нужно, и мне это даром не сдалось, потому что я мечтал о мире с лучшим другом и братом рядом. Но у меня есть только ты, а у тебя сейчас не найдётся никого ближе меня — лишь мы цепляемся за его слова, как за возможность выжить. Для прекращения войны нужны Учиха и Сенджу. Сенджу для мира нужен Тобирама. Тобираме нужен Хаширама. А Хаширама стремился к прекращению войны между Учиха и Сенджу — безупречная логика этой мысли ударила под дых. Тобирама прогнулся вперёд, положил руки на крышку стола, а на них — тяжёлую голову, прокашлялся. Перед глазами перестало сильно рябить, перестало тошнить. Стало немного легче, но не настолько, чтобы не дрожать: он знал, как «правильно», а ещё было, как «очень хотелось» — бросить всё и броситься самому, разбиться и не выжить. Эта мысль сладкая, желанная, но плюющая на всё, чем Хаширама жил, на союз и на себя. Тобирама не был к этому готов, но Мадаре это и не нужно, ему нужна опора, костыль, чтобы держаться самому и получить мир, обещанный Хашираме. Он вознамерился отказаться. Даже привстал в желании уйти, но язык не повернулся сказать «нет», ноги не дали подняться. Вздохнул раз, вздохнул два и нерешительно кивнул, соглашаясь не пойми на что, головой понимал, что должен отказаться, но язык и ноги слишком хорошо помнили Хашираму, они бы не позволили этому случиться. Они пропитывались вкусом его кожи, наслаждались крепкостью его рук дольше, чётче и яснее, чем голова вторила его идеям и взглядам. Они лучше знали Хашираму, поэтому Тобирама и противиться не стал. А Мадара прошагал ближе к другой стороне стола, торопливо пустился мелкими тихими шагами и тоже сел, поразмыслил немного и протянул руку для скрепления уговора. Тобирама медлил, упорно потаращился на белую руку с погрызенными ногтями, кривыми пальцами, которые ломались не раз и не два, но всё же протянул свою в ответ. — Всё ради него, только лишь ради него и ничего больше, уясни это и запомни, Учиха. — Собственный голос низкий, шаткий, узнался с трудом, как и мягкая хватка Мадары на руке. Он обычно грубее и жёстче, но и с Тобирамой он нечасто заключает уговор. Всё началось с пожатых рук в толпе Учих и Сенджу, они оба — главы своих родных кланов, они оба — вынуждены пойти на этот мир. Второй раз Мадара жал ладонь крепче, наверняка боялся показаться слабым перед Тобирамой. Первое рукопожатие ему понравилось больше, потому что от крепкости и чёрствости порядком тошнило, но не настолько, чтобы признаться в этом, просто чувствовал и эти чувства гнал всё глубже и дальше. Пожатые ладони знаменовали мир — Тобирама почувствовал, как тележка под названием «Коноха» с толчка тяжело поехала на квадратных колёсах: в стране Огня каждый кому-то враг, каждый кому-то союзник, но главный венец межклановых войн — Учиха и Сенджу. Вчера враги, сегодня союзники, убийцы братьев, отцов и матерей друг друга, теперь туго кланялись при встрече каждый раз, а Тобирама смог выдавить из себя поклон лишь однажды, когда подписывал перемирие. Тогда Тока похлопала его по плечу сильной рукой и скалисто улыбнулась: она была благодарна, что Тобирама спасал их общих родных, а он и не думал сказать правду. Она не для всех, а тот, кто её знал, о ней не расскажет. Без каждодневных битв жизнь главы клана не так уж плоха, счёл Тобирама, потому что только после пожатых с Мадарой рук позволил себе просыпаться не рано утром ещё до рассвета, а настолько позже, что солнце уже горело на небе ярким пятном, и остаться в постели, прибитым к подушке пустой головой. Некуда спешить, незачем бежать, не к кому идти — то ли в новом доме обживалось плохо, то ли Тобираме лучше бы на дольше оставлять голову пустой. — Хорошо выспался? Тобирама только проснулся, умылся, оделся и не успел зевнуть, а Мадара, уже уставший, зашёл к нему, как к себе домой. Понурый взгляд выдавал то, что он ещё не ложился — сопроводил несколько кланов в строящуюся Коноху без привала на ночь, следил, чтобы дома исправно строились, чтобы на все семьи хватило. — Вполне. — Тобирама хотел промолчать, но въедливый взгляд ждал ответа. Хотел услышать тобираминых слов, а тот их выплюнул скользко и резко, отчего завязало в горле. Будто кричал, но без крика. Мадаре он совсем не рад и обратно на футон он садился с такой готовностью, словно собирался там остаться. — Сегодня встреча с Хьюга, я думаю, что нам туда нужно пойти вместе. — У Мадары голос задолбавшийся, а он ведь только начал. Тобирама усмехнулся и лёг, взгляд доставал лишь до пояса натянутого, напряжённого тела под одеждой: у Мадары наверняка что-то болело, он слишком часто дышал. У него какая-то рана на теле, а не в душе. Тобираме знакомы обе — с первой справиться, пережить легче, но она душит; от второй, наоборот, дышится медленно и с неохотой, сейчас сам Тобирама так дышал, словно пытался перекрыть себе воздух. Мадара молчал, а Тобирама спрашивать не станет, ему плевать на каждую из мадариных ран и жаль, что одну из них он заметил, поэтому отвернулся, уставился взглядом в потолок и переварил слова, сказанные задолбавшимся голосом. — Ладно, — согласился Тобирама. Бросил это согласие Мадаре, как голодной собаке мелкую кость, в надежде, что тот схватится за неё и проглотит. Мадара не проглотил. Шагнул ближе к футону, склонился и занял весь взгляд Тобирамы вместо потолка. — Ладно? — повторил куда мягче, наклонив голову в бок. Так всегда делал отец, чтобы усмирить пыл Тобирамы — брал уверенностью и опытом, а не взявшейся сдуру мыслью и нравом. Сейчас в голове слишком много дурных мыслей, поэтому Тобирама со вздохом сел, сгорбился, смягчился в лице и кивнул. — Ладно! Мадара остался доволен. — Я принёс тебе рамен. — Помялся немного, кинул взгляд в сторону закрытых дверей, ведущих в узкий коридор, за ещё одной и немного вправо — камадо и чайник, принесенный Токой: Мадара бродил по его дому, пока он спал. Тобираме, на удивление, снова плевать. Ему так отчаянно плевать на всё, что связано с Мадарой. — Надеюсь, ты только эмоциональный инвалид и знаешь, что с ним делать. Тобирама лишь предполагал. Уметь заваривать рамен — ненужный навык для молодого шиноби, хоть он и не отказался бы взять пару уроков заполнения чашки с лапшой кипятком вместо истерзывания своего тела на износ. Тобирама слышал, как это делают, видел несколько раз, поэтому мог бы попробовать сделать что-то подобное — это в принципе про всю его жизнь, а не про рамен. Тобирама был голоден, но не был уверен, что еда полезет в горло, не когда Мадара смотрит, не пока голова тяжёлая и полная от гладких мыслей, но, на удивление и маленькую радость, даже не тошнило: он уже и забыл, что настроение ему поднимал не только Хаширама, но и вкусная еда, старые свитки и новые техники. Мадара умело напомнил об этом, Тобираме больше нравилось быть голодным, не вспоминать о том, что всё ещё было то, что могло приносить ему радость. Рамен злой, Мадара ещё злее, раз пытался вывести его на эмоции. Встречу с Хьюга Мадара планировал заранее, как ещё объяснить то, что у него в доме нашелся добрый тридцаток юноми. От его волос не пахло табаком как обычно, а несло мылом, цветами, как от молодой невесты, он взвинчен и неспокоен, а внутри Тобирамы бултыхалось полбутылки саке, поэтому он милей и разговорчивей, чем обычно. — Мы всегда были довольно близки, — врал Тобирама, — у него на теле есть несколько дыр от моей катаны, да и сам Мадара тот ещё дырокол, — и продолжал правдой. Говорил какому-то пареньку с бьякуганом, сидящему по правое плечо. По левое — Тока, прямо — Мадара. Паренёк с бьякуганом улыбался чудной улыбкой от его слов, Тока давила на бедро кулаком, но не дожимала до боли, а Мадара взглядом просил заткнуться. Тобирама не заткнулся. Наполнил юноми до краёв и рассказал, как познакомился с Мадарой. Как Хаширама познакомился с ним, заменяя имя брата на своё, ведь Хьюга нужно впечатлить, и нет ничего впечатляющей стремления Хаширамы к любви и дружбе. Тобирама не такой, Мадара тоже не такой, они все не такие, а союз с Хьюга им нужен. В конце концов, это его старший брат. Его мёртвый брат. Это на благо. Тобирама почти убедил себя, что не делает ничего отвратительно мерзкого, когда глава Хьюга был готов на дружбу здесь и сейчас, сегодня же остаться в Конохе и пустить в её землю корни. В стремлениях Хаширамы столько же силы, сколько было в его руках, с разницей лишь в том, что они будут жить, пока живы Тобирама, Мадара и Коноха. А Хаширама своё уже отжил. — Я знал вашего отца, — тихонько произнёс глава Хьюга. Возрастом он вполне тянул и на отца Мадары, и на отца Тобирамы, хоть их и разделяло больше пяти лет. Они тогда вышли из дома, Мадара тянул дым из кисеру и от него наконец-то пахло табаком, Тобираму тошнило, он явно переборщил с чаем, а глава Хьюга грустно улыбался, вглядываясь куда-то сквозь них. — Не самый лучший из людей, но у него вышло вырастить одного из лучших. Тобирама сразу понял — говорили не о нём, а если о нём, то просто плохо его знали. Он пересилил взявшийся в горле спазм, прокашлялся, прибился на ступеньку сбоку Мадары и попытался дышать ровней, смотреть ясней. — И брата вашего помню, забавный был малец, вырос сильным шиноби, жаль, что кончил так рано. Мадара улыбался, Тобирама был готов поспорить, он думал о Изуне, потому что сам думал о Хашираме. Обычно эти мысли тяжёлые и неприятные, но не в эту ночь, потому что Хьюга говорил по-доброму, улыбался через раз. Возможно, дело в том, что Мадара мешал его чай с водкой; возможно, он добродушней, чем казался на первый взгляд; возможно, завтра он пожалеет о заключении мира. Но сейчас союз был, спокойствие было, трое удивительно улыбчивых глав сильнейших кланов тоже были — чем не повод считать встречу успешной? Сенджу с Хьюга никогда не дружили, но и не торопились ссориться, а, когда улыбчивый парень с бьякуганом, что сидел по правое плечо, предложил выпить за его счёт, Тобирама посчитал, что зря. У этого Хьюга кожа как у Хаширамы, руки такие же и волосы такие, а вот глаза нет — не удивительно, но и не страшно. Или страшно, но не настолько, чтобы этому Хьюга отказать: не выпить с ним лишнюю пару рюмок, не ответить на его улыбку, не стянуть с него одежду, не втрахивать его в крепкий, но скрипучий пол своего нового дома. Тобираме даже не пришлось просить его закрыть глаза, потому что сам почти не размыкал век, а, когда размыкал, видел перед собой лишь спутанные тёмные волосы. Он не настолько пьян, чтобы не понять, что под ним не Хаширама, но достаточно для того, чтобы не запомнить имя этого Хьюга, хоть тот и произнёс его не меньше пяти раз. Тобирама позволил себе насладиться ласками не Хаширамы, разрешил себе ласкать не Хашираму в ответ: с не Хаширамой ему почти хорошо, если забыть, как восхитительно было с Хаширамой. Если забыть, как восхитительно было с Хаширамой, то вся его жизнь почти хороша, без частых смертей и с редкими сражениями, без опасности обзавестись женой, ребёнком и потерять их в пылу войны. Коноха разрасталась быстро, Тобирама набирался сил, Мадара набирался опыта, межклановая вражда стремительно шла ко дну. Через добрые несколько дней всем своим большим кланом Хьюга перебрались в деревню, но отношения с ними как-то сразу не задались. Добродушный старикан-глава оказался не таким уж добродушным, когда на тугой поклон и приветствие ответил брезгливо исказившимся лицом. Не то чтобы Тобираме обидно, но он рассчитывал на разговор немного теплее. — Ты продырявил его сына со всех сторон, — Мадара загоготал, словно это было смешно. Но смешно не было. Тобирама иногда задевал его плечом, пока они шли по улице, куда чаще задевал взглядом: союзы шли настроению Мадары на пользу, улыбался он чаще, хоть и всё равно не слишком часто. — Радуйся, что он просто недоволен, а не зол и не в гневе, а то бы отчеканил своими умелыми ручонками твой дырокол, чтобы больше ни одна дырка не пострадала. — А ты откуда знаешь? — Тобирама дёрнул губами. Улыбка Мадары заразная, странная, пусть и незамысловатая, и лёгкая, Тобирама позволил ей лечь на лицо, сощурился от короткого смеха: — Смотрел и дрочил? — Скорее, смотрел и блевал, — его голос стал тише, пусть и задор не ушёл. Они шли по оживленному переулку, много людей вокруг, а Мадара — Хокаге. Ему совершенно точно на людях нельзя опрометчиво выражаться, но Мадара меток и достаточно умел, чтобы говорить так, как ему хотелось, и там, где ему это нужно. Сейчас ему хотелось говорить Тобираме о том, что он делал, пока Тобирама втрахивал паренька с бьякуганом в скрипучий пол, и он себе это позволил, пусть и несколько ограничив. Хаширама бы вряд ли заботился о таких мелочах, а из Мадары выходил неплохой глава деревни. — Ой, да не ври! — возразил Тобирама, повернулся вполоборота, чтобы вскользь цеплять глазами мадарино лицо, и споткнулся о дрянную мысль о том, что улыбающийся Мадара не так уж и мерзок. Ему к лицу улыбаться. — Я не так уж и плох. — И мысль его не такая уж и дрянная. — О да, Сенджу, ты очень неплох, — согласился Мадара, тоже повернулся, снова улыбнулся, но уже зубами. Так ему тоже хорошо. — Ты настолько неплох, что лучший из всех, кого я видел. Я знаю, о чём говорю. Сомнительный комплимент пришёлся Тобираме по вкусу, потому что настроение было сомнительное, потому что рука Мадары сомнительно коснулась тобираминых пальцев и это оказалось намного грязнее, куда более странно, чем втрахивать Хьюга в скрипучий пол. Тобирама чувствовал, как кольнуло в рёбрах, но без боли, и поспешил сомкнуть руки за спиной, стать прямо. С Мадарой не так уж и плохо, если забыть, что он Учиха. Нет, не так. Тобираме не нравились Учихи, потому Мадара — Учиха, не не потому что Учиха — Мадара. Мысль слишком запутанная, на неё одну слишком много Учих и Мадар, поэтому Тобирама распутать и не пытался. Он решил, что ему всё равно. У него выбора не было, чтобы выбрать не Мадару, и сейчас, когда они шли плечом к плечу, неприязни к нему тоже не было. В резиденции много мелких дел — просьбы и предложения от жителей, где им чего-то не хватало. Тобирама зачитал вслух предложение Нара о постройке купален вблизи поместья его клана, ссылаясь на то, что у Нара отменное саке. Мадара посмеялся и предложил возвести купальни максимально далеко от Нара, потому что сочетание алкоголя и горячих ванн нередко выключает в Шиноби человека и включает животное. Тобирама понимал, о чём Мадара говорил — пьяный Хаширама походил на раненую лань в его руках, хромую, хлипкую, нуждающуюся в заботе и ласке. Тобирама ненавидел, когда Хаширама пил, а Мадара с пьяным Хаширамой не успел познакомиться. Возня с бумагами до глубокой ночи, частое молчание, редкие взгляды на руках. Тобирама мог сосчитать на пальцах свои, Мадара же смотрел немного чаще, ему было скучно. А когда окончательно стемнело, он зажёг свечи и не вернулся к бумагам. — Я знаю, что значит «аники», а «анидзя» — нет. — Он говорил без опаски, словно имел дело с такими, как Тобирама. С раздавленными и злыми. Говорил без раздражения, от чего выудить своё не вышло. Злость и ярость слишком сильные чувства, Тобирама их выжал до последней капли, осталась лишь тяжёлая усталость, которой он и поддался, когда опустил голову на стол, выпустив из пальцев бумагу, упёрся лбом в дерево и продышался. — Я услышал это слово от бабки. — Голос тихий, но твёрдый, на удивление ровный. Тобирама сомневался, стоило ли об этом говорить с Мадарой, даже Хаширама не знал. Брат просто был рад, что у Тобирамы для него есть особенное слово, но всё же не нашёл причин молчать: — Она так называла своего старшего брата, который обожал блудить и пьянствовать. Она его любила так же сильно, как и ненавидела тащить на своём плече из очередного борделя. Я сам не до конца понял, как это внятно перевести, но как мне кажется, это что-то вроде: «тот самый дебил, за которым мне приходится подтирать, но, даже несмотря на все невежество и глупость, я его очень сильно люблю». — Не очень уважительно, — Мадара хмыкнул, ему не очень весело, но и держать полуулыбку при себе он тоже не стал, — и под «не очень» я имею в виду «очень». — Очень уважительно? Очень не очень уважительно? Не очень очень уважительно? — Тобирама отозвался небрежно, цокнул, усмехнулся, а Мадара кашлянул в кулак и выпрямился в спине. Его это задело. Тобираме понравилось. — Не цепляйся к словам, Сенджу, ты понял, что я хотел сказать. — Голос севший, хоть и слова быстрые. Они звучали так, словно он хотел быстрее выговориться сам, чтобы пришла тобирамина очередь говорить. Но он молчал, дышал прерывисто и тихо и упорно вглядывался в трещинки на крышке стола: они — как линии судьбы, и каждая кончается обрывом. Совсем как у людей. Молчал и думал о том, что у Учих принято лелеять старших из сыновей, любить до дрожи, дорожить до немоты, ценить до слепоты, у других братьев скорей всего так же. А у них с раннего детства повелось так, что Хаширама обожал и лелеял, оберегал и защищал, был готов пахать за каждого из братьев, несмотря на усталость и боль. Память подбросила яркий летний день в Хи но Куни, Хашираме не больше десяти, Тобираме около шести, Каварама и Итама с ним погодки, нескончаемое, звонкое «старший брат», вырывающееся из детских ртов. Они, как несмышлёные котята, шагали следом, пока Хаширама тащил на спине вязанку сухих веток для костра. Отец велел помогать Хашираме, Хаширама же велел веселиться, только чтобы недалеко от него. Сожалеть поздно, но Тобирама сожалел. О том, что не помог нести ветки, хоть и видел, как трудно Хашираме, как тяжело брату давался шаг, как он не мог выпрямить спину. Тогда это казалось нормальным, тем, что и так должно быть — Хаширама должен был делать всё ради них, а они ему ничего за это не должны. Хаширама сам этого хотел, Хаширама любил их больше себя, отца и матери. Он дорожил Тобирамой больше, чем собой, Мадарой и кланом, но не больше, чем миром. Мир ему оказался желаннее Тобирамы по правое плечо, чужие дети ему оказались важнее, чем покой и уют Тобирамы. Только мир Хаширама ставил выше, а этот мир его прожевал и проглотил. Качнув головой вбок, Тобирама бегло провёл глазами по лицу Мадары — смерть Изуны осталась на нём морщинами на лбу, хаширамина же — парой сморщенных дуг над глазами. Они всецело о том, что хаширамину последнюю просьбу он упорно исполнял. Не посмел бы иначе, не позволил бы себе забыть обещание: он не спас ни кровного младшего брата, ни названного. Но ему хотелось спасти Тобираму, чтобы Тобирама помог спастись ему. И свою морщину чувствовал, — иссохшую складку, готовую треснуть. Её не видно, она за рёбрами, где-то так глубоко, что только концом катаны можно поддеть, если прорезать сквозь. Она чувствуется: живёт, дышит внутри, а ещё тянет и душит. Морщины на лице от смерти Хаширамы не болели, а та, что внутри, тоже от смерти Хаширамы, тухла, гноилась и смердела. — Тебе не нравится? — Тобирама издал что-то похожее на смех, но это был не смех, а полукашель-почти-смешок, сорвавшийся из-за не в меру серьёзного лица Мадары. Он выглядел так, словно его снова заставляли улыбаться и кланяться людям, которые его раздражали. Тобираме нравилось его раздражать, но не сегодня. — Вообще нет. — Ну и ладно. Тобирама прокашлялся, прикрыл глаза и сосредоточился на рвано циркулирующей по телу Мадары чакре: резво то вверх, то вниз, голубые струйки прошивали плоть, торопливо бежали по ровной тропинке из быстрых потоков живительной силы. Мадара взволнован, поэтому чакра текла впопыхах, он нетороплив и сосредоточен, словно подбирал каждое слово, обдумывал, чтобы Тобираму не задеть и самому не задеться. Он мало говорил, редко смотрел, рвано дышал, а Тобирама отмалчивался из-за того, что знал, что у него изо рта воняло горькой скорбью. Заразной и едкой. — Как насчёт того, чтобы звать просто по имени? Нет? — Мадара тоже покренился ближе к столу, упёрся локтем в крышку, напрягся, от чего морщины проступили и у искривлённых слабой улыбкой губ. У него взгляд говорящий, он говорил о том, что Мадаре сейчас хотелось быть здесь, хотелось быть с ним, говорить об этом. Он был рад тому, что делал то, чего ему хотелось. У Мадары сейчас мелкие желания, легко исполнимые, а большие он оставил на потом. — Слишком небрежно, — Тобирама усмехнулся. Хашираме нравилось это громкое, уверенное «анидзя», а Мадара оказался против. Сейчас, когда брат бы точно не оценил, когда бы не сказал, как ему лучше, приятней, они затевали спор, как его называть. Хаширамины лучший друг и младший брат, у которых ненависть с первого взгляда, сидели друг напротив друга, говорили без злости и презрения о том, что волновало обоих. Жаль, что Хашираме пришлось умереть для того, чтобы Тобирама нашёл в себе силы говорить с Мадарой без омерзения, чтобы отвечать без настороженности, не быть начеку без опаски. — А «анидзя», по-твоему, брежно? — Я был мерзким ребёнком... — Теперь уже со рта полился тихий смех. Тобирама был уставшим, голодным и злым, но от ответного смеха ему сделалось лучше. — Мерзкие дети вырастают мерзким взрослыми, знаешь? — А маленькие Учихи вырастают взрослыми Учихами и ничего, как-то живут. Злая шутка, почти оскорбление, но Мадара не придал ей веса, или придал, но сделал вид, что ему всё равно, а Тобирама схватился глазами за его лицо после своих слов. Сегодня Мадару не хотелось задевать, изводить и колоть, они оба выжаты и устали, они неплохо поработали и заслужили отдых и хороший сон, им бы помыться и поиграть в сёги, а не пытаться сильнее задеть друг друга. По привычке. По прошлому. По чувству недоверия. Но разве не это главная причина межклановых войн? Тобирама поднялся, отвернулся, повернулся и хотел уйти, но Мадара покренился вперёд и упруго поймал за запястье. Впервые касался без намерений навредить, не сжимал большие ладони, просто крепко удержал, просто не дал выдернуть руку из своей хватки. — Завтра встреча с главой Инузука, ты придёшь? Если ты отпустишь, подумал Тобирама, но вырываться больше не попытался. «Даже если не отпустишь», — и приподнял кисть руки вверх, сам коснулся ладони Мадары пальцами в немой просьбе. Чего он просил, одному Ками известно. Ладонь Мадары не вздрогнула и пальцы Тобирамы тоже, когда их руки сплелись куда слабее, но куда удобнее. — А надо? — спросил он, когда Мадара подался ещё ближе. Спросил и отвернулся от приближающегося лица, словно край стола его волновал сильнее всего на свете. Отвернулся и перестал дышать, пока Мадара не стал ровно, не отпустил ладонь. Без неё на руке стало пусто: привычно за последнее время и совсем нет — за последнюю жизнь. — Я приду, если надо. — Надо, Сенджу. — Моё имя Тобирама, Учиха, Тобирама, почти, как у него, — произнёс и повёл губами, словно его ударили по лицу тонкой веткой: хлесткая боль, проходила быстро, но место удара потом долго горело, как после крапивы. У Тобирамы горели мысли, язык, чувства, ладонь из-за Мадары. Ладонь аж чесалась, хотелось потереться ею о штаны, но Тобирама лишь сжал её в кулак. — А моё — Мадара, а не Учиха, — воодушевленно возразил он без гнева и раздражения, обтёр лицо ладонью от подбородка до глаз, взялся пальцами за волосы надо лбом и замер. Он взволнован, но всё же дёрнул губами в улыбке перед тем, как снова заговорил: — Ма. Да. Ра. Всего три слога. Разве оно такое сложное, что ты со дня нашей первой встречи его не можешь произнести и используешь имя моего клана, как оскорбление? — Тогда я приду, Мадара. Тобирама помнил, с каким восторгом произносил имя брата в детстве и чувствовал, что не сможет его произнести сейчас. Оно обретало форму сюрикена, резало его изнутри, кромсало на части. Возможно, потом сгладятся углы, но сейчас у Тобирамы не возникало даже мысли думать о брате, как о «Хашираме». Слишком живое имя, слишком говорящее, слишком острое. Тобирама не произносил его, потому что не мог. Произносить имя Мадары он просто не хотел. А оно мягче и приятнее, чем казалось на первый взгляд: легко умещалось на вдохе, марко ложилось на слух. Тобираме понравилось. В тобирамином новом доме почти всегда пусто. От этого почти всегда тихо и было бы тихо всегда, если бы не скрипучие пословицы в узком коридоре и в спальне. Под ними не хватало пары балок, чтобы доски не прогибались. Тобирама всегда был в меру худым, после смерти брата хорошенько недоедал, поэтому наверняка весил немного, но эти чёртовы доски всё равно скрипели. Новый дом Тобираме не пришёлся по вкусу. И скрипучие доски сыграли в этом немаловажную роль, но главная досталась сёдзи, уводившими в чащу леса. Тобирама сам попросил дом на отшибе, а сейчас не знал, как жить без скулящих соседских собак под домом, без визжащих детей под окном. Что главное — как жить в доме, где ни одной рубашки, закинутой в пыльный угол Хаширамой, ни одной чашки, оставленной посреди спальни, и ни одного футона, испачканного удоном. Этому дому точно не хватало хашираминого нрава, его руки. Но Хаширама жил без него те долгие четыре года, пока Тобирама ещё не родился. Жил и не подозревал даже, что жить без него не может. Не сможет, не захочет и не станет. Хаширама отжил без него своё. Теперь очередь Тобирамы жить без Хаширамы. Скрипучие половицы победили. Он бежал из дома с подушкой в руках на жесткое кресло в кабинете Хокаге. Там спалось так же мерзко, неудобно и урывками, но с утра хотя бы Мадара поправлял сползшее на пол одеяло, а после — понимающе кивал на рассказы про сводящий с ума скрип. Тобирама не умел спокойно спать (лечь и уснуть), он ворочался, менял бока, крутил головой, взмахивал руками, отчего Хаширама взял в привычку обнимать его руками и ногами и не отпускать, пока Тобирама не уснёт. Без Хаширамы в новом доме ему не спалось, не елось, не дышалось, не жилось, поэтому он и сбежал. — Ты можешь пожить в моём доме, — в один из дней предложил Мадара, произнёс вместо «доброе утро» и продолжил писать, не подняв глаз. — Клянусь, ни одна доска в нём не скрипит... — замолчал, наконец посмотрев на Тобираму, поразмыслил немного, наверняка сомневался, стоило ли говорить, и продолжил: — Скрипела одна, но я избавился от неё — безжалостно выдернул, поломал и выбросил. Не волнуйся, никто о ней и не вспомнит. — Ага, получается, у тебя в полу теперь дырка. — Если Коноху однажды затопит, то из неё можно будет ловить рыбу. Тобирама издал зычный гогот. Он точно знал, что лучшее утро — это утро, которое начинается с тупых шуток. Научен опытом. Шутка Мадары была достаточно тупой. Тобираме бы забыть о том, что после гогота шёл поцелуй, но память у него хорошая и губы брата на своих казались почти реальными, когда он закрыл глаза и расслабился. Слишком реальными, поэтому он в растерянности открыл глаза, ожидая (очень боясь, ещё сильнее — надеясь) увидеть перед собой Мадару. Но тот сидел за столом, вернулся к перу, что-то упорно писал и уже не был заинтересован в разговоре, казалось. Тобирама сел, согнувшись, ему бы пойти домой, помыться, переодеться, но он сидел и смотрел на Мадару, словно видел его впервые. Этому Мадаре не хотелось грызть глотку, его не хотелось колоть, выводить. Как можно хотеть уколоть человека, который предложил тебе свой дом, когда ты убил его младшего брата? — А может, что-нибудь сделать с полом в моём доме? Хаширама бы не стал разводить возню, мучить себя, а просто переделал бы пол. Жаль, что Тобирама не Хаширама. Мадара тоже не Хаширама и его «что-нибудь» простое и ясное: несколько печатей и датон, сожравший дом по самую крышу, тобирамин новый на другом краю и сёдзи, уходящие не в лес, а в людный двор, где и дети, и взрослые, и собаки, и кошки, и кого там только нет. Скрипа нет, что главное: Мадара наступил на каждую из досок на полу, навостряя слух, с умным видом проверил на скрипучесть двери — ни звука. Тобирама остался довольным. А ещё улыбающимся, что главное — забывшим обо всём, кроме мадариного нелепого лица и своего нездорового интереса к доскам в этот вечер. И с негромким: «а теперь нужно опробовать на удобность» рухнул на пол, наплевав, что спальня не здесь, футона не было и даже татами, но «здесь» и «был» Мадара, который упал рядом с не более громким: «какой же ты выёбистый, Тобирама Сенджу», перекатился на бок и пообещал новые юноми, чайник и офуро, потому что старые сейчас глубоко под землёй, а, когда уходил, напомнил, что если хоть одна из досок скрипнет, Тобирама должен позвать его. Вдвоём (вместе) они точно разберутся. Ведь они теперь союзники, а это значило, что враги у них общие. Хаширама не врал. Легче стало, когда Тобирама стал дальше от Хи но Куни и ближе к Мадаре, с мыслями о Хашираме через одну в лучшие из дней, что уже неплохо. В худшие же их было слишком много (они все были о нём), и сейчас даже скрипучий пол не отвлекал внимание. Тогда-то Тобирама и понял, почему его так раздражали доски — они мешали хорошенько разжёвывать себя изнутри, выбивали из настроения, они хотели как лучше, и сейчас он сомневался, что они вообще скрипели, просто голова отчаянно хотела вытряхнуть из себя всего Хашираму. Хаширама умер больше года назад, Конохе скоро год, Мадара — Хокаге столько же, а Тобирама только сейчас заметил, что ворота в деревню всегда открыты и не было часовых — в Конохе никого не удерживали, но принимали всех, кому нужна защита и помощь. Совсем не как в Облаке, совершенно не как в Сунне, в которых заборы были высокие, а ворота обложены мощными печатями. Они берегли то, что с собой утащили, когда Хаширамы не стало, и им этого хватило: если есть места, куда мечты уходят умирать, то хаширамины мечты умирали в Сунне. Или в Облаке. В Конохе же они цвели, неярко и несмело, но Мадара старался, и Тобирама был ему за это благодарен, потому что не был уверен, что смог бы собрать и половину кланов, теперь живущих в Конохе в относительном мире и шатком спокойствии. Разношёрстные кланы, такие разные, что нельзя не удивиться, как ещё не достали мечи из ножен, но одного клана не хватило. Мадара знал об их союзе с Сенджу, об их связи кровной, поэтому потащил Тобираму с собой. Миссия проста и не опасна — встреча с лидером Узумаке, мир между ними и Учиха на сносях. Тобирама по правое плечо, Тока по левое: между ними бы отлично вписался Хаширама, подошёл бы по росту, но и с Мадарой неплохо. Он говорил чётче и спокойней, мог подкинуть несколько забористых фраз, выводящих на ухмылку, но не мог заражать желанием к союзам и миру. Лишь Хаширама этим болел в тяжёлой форме, Мадаре с Тобирамой от этой болезни не давал избавиться. Сейчас она проявлялась особенно остро, потому что мир был хрупок, едва держался на вымученной терпимости Тобирамы и долге Мадары, нужно было лепить союзы, пока он не развалился. Узумаке близки Сенджу, на мир они согласились без рвения, отчего переговоры затянулись надолго, хоть и все понимали, что межклановые войны продолжаться не могут, что и Сенджу, и Учиха, и любой другой клан слишком многое отдали за этот мир. Мир почти подписан, руки почти пожаты, лишь перед касанием чернил бумаги старый глава предложил развлечься: посмотрел риенганом в тобирамины глаза и сказал, что знает, как было бы, останови они Хашираму, сказал, что может показать. Тобираму не нужно уговаривать, он дёрнулся к старику, часто кивая, от нетерпения чесались ладони, от волнения дрожали плечи — ещё никогда ему так не хотелось попасть под силу риенгана, а старик медлить не стал, сложил печати и опрокинул в тот самый день, в тот самый миг, когда Хаширама направил в свою сторону кунай, но не к горлу, а к животу, всё так же попросил создать мир между Сенджу и Учиха, улыбнулся как в прошлый раз, но теперь и Мадара, и Тобирама спешили к его руке. Спешили и успели. Мадара сомкнул ладони поверх его и замер, прошептав одними губами: «нет». Хаширама остался жив, Хаширама остался с ним. С ними: жал мадарину руку днем, жал тобирамины бёдра ночью, Мадаре говорил о мире, а Тобираме — о любви. Был с ними — Тобирама нашёл прекрасное место для деревни, у скал и реки, в кустистых лесах, и Хашираме это место сразу понравилось; Мадара вглядывался в эти леса и дал деревне герб, и Хаширама остался в восторге. Тобирама никогда не был с Мадарой и, если бы Хаширама не умер, он никогда и не остался бы с ним, с Мадарой бы никого не осталось: Хаширама бы его убил, а Тобирама бы закопал, кинув невзрачное: «неглубокие могилы для неглубоких людей» и погрузил в землю датоном. Тобирама всегда был с Хаширамой и остался бы с ним. Только с ним, без межклановой вражды и войн на долгие несколько лет. Они бы управляли деревней вместе. Спали бы вместе. Делили бы один футон на двоих. Они были бы вместе. Вдвоём. Рука об руку долгие годы без тени страха за чужую жизнь — Тобирама об этом даже мечтать не мог себе позволить, не то что говорить об этом или этим жить. Умереть в возрасте, до которого не доживает треть Шиноби, насладившись любовью того, кого любишь сам, отдать ему всю свою до последней капли — Тобирама, остановивший Хашираму от удара по горлу, счастливчик, везунчик, хоть и пережил брата. Похоронил всю семью в тридцать пять и сам немногим позже отдал свою жизнь за жизнь мальчика, которого звал звонким, прытким «Сару», почти довольный жизнью. Ушёл без тени скорби и разочарования, любимым и любившим. Окунаться в реальность — больно, в ней нет Хаширамы уже больше года, а Мадара жив и не брошен. Мадара напряжён и неподвижен, он тоже видел Хашираму, Тобираму, себя и то, что умер первым, прослыл по землям Шиноби жестоким безумцем, не отхватив и горстку спокойствия и счастья. Они так и смотрели друг на друга: Тобирама с обидой, Мадара же с отчаянием оттого, что ни в одной из жизней ему не получить тепла. И там, и тут его упорно забирал Тобирама: здесь — тепло Изуны и своё, там — Изуны и Хаширамы. Оставлял его себе, жадно забирал всё, хоть хашираминого и на Мадару точно бы хватило. Он не намерен делиться, ни в одной из жизней не стал бы делить брата ни с кем. Тобираме не жаль, ему жалко каждого взгляда Хаширамы не для него, каждого слова не в его сторону: его жадности не учили, но на Хашираму он всегда жаден был, был ненасытен им. Тобирама первым поднялся с места, ему нужно на воздух, подальше в лес, чтобы мысли не расползались по голове, как черви, чтобы не давили слезы. Нужно уйти, чтобы прийти в себя. Мадара поплёлся следом, как оголодавший пёс, которому бросили кусок хлеба: из-за мелочи был готов завязаться узлом и смотрел на Тобираму он оголтелым взглядом. — Не ходи за мной, Учиха. — Слова сквозь зубы точно шипение, глухой плевок вместо просьбы. Тобирама махнул руками на ходу, словно пытался отогнать, спугнуть, но Мадара и не подумал остановиться. — Не говори со мной! Не смотри на меня! — И плотно прижал ладонь ко рту: хрипы рвались, рвали горло. Пока без слёз, но с рябью в глазах, мелкой дрожью в руках. Мадара никогда не видел его таким, Тобирама видел себя таким лишь однажды и ему не понравилось. Тогда было можно, простительно, а сейчас нет. Тобирама не мог себе позволить слёз и страданий и показать слабость Мадаре тоже не мог. Он — Сенджу, он сильный, и смертью старшего брата его не сломать. Жаль, что Хаширама Тобираме не только старший брат, но и друг, и наставник, и любимый человек. А от этого уже даже Сенджу можно сломаться. Мадара догнал его нескоро, он выждал, пока Тобирама ослабит шаг, и скользко схватил ладонью за предплечье, остановив в один упругий рывок. — И здесь и там это лишь его выбор! — Мадара кричал, хоть и выглядел спокойным. Тобирама никогда не слышал его крик, а когда дёрнул и закричал, то неожиданно вздрогнул. Нервы были натянуты, чувства воспалены, голос бил по слуху — Тобирама будто на раскаленных камнях голым телом. — И здесь, и там это твоё условие! Он не убил бы меня! Ты знаешь, что не убил бы! — Я не знаю, зачем я это сказал, но будь жив он, я бы умер от его руки. У Тобирамы в голове перемкнуло, мысли полезли сквозь уши и глазницы, и все они были о том, что Мадара лишил его брата, забрал у него друга, отнял любимого человека. Перемкнуло и накрыло, отчего первый удар в мадарино лицо был неожиданным для них обоих. Мадара мог увернуться, мог остановить кулак, но не стал: столкнулся с ним без звука, не изменившись в лице — всё та же псина, шагающая по пятам. Смерть Хаширамы должна была стать для него командой «фас», но оказалась «к ноге». К ногам Тобирамы. А Тобирама никогда собак не любил, и Учихи ему тоже не нравились. Сейчас Мадара выводил из себя одним своим покорным видом, от него ни слова, ни взбрыка, хоть Тобирама и второй раз ударил от души, повалил на землю, вдавил в густую траву. — Дерись со мной, чёртов ублюдок! — Слова полурычанием-полукриком, похожие на отчаяние, и пальцы, вцепившиеся в волосы Мадары, полны отчаяния и злости. — Избей меня! Убей! Ты же всегда хотел моей смерти! От Мадары вместо ответа удар с головы в грудину, шипение, рычание, тихий вой, тяжёлые кулаки на лице и груди, цепкие пальцы на плечах, колкие слова на губах: они изваляли друг друга в траве, они окунули друг друга в грязь. Тобирама бил отчаянно, с размахом, но без мысли убить. Мадара должен гнить вместе с ним от скорби, разлагаться на части от утраты — упорно страдать и не прикладывать ни малейшего усилия, чтобы эти страдания уменьшить. Мадара отшвырнул от себя за шкирку, Тобирама громоздился сверху, когда из раны на губе хлынула кровь, пачкая обоих. Не самая страшная из ран, но Мадару она остановила, отрезвила — он отшвырнул Тобираму, поднялся сам и быстро зашагал на шатких ногах к реке, бросив усталое: «Я уже убил одного из сыновей Бутсумы. Мне не понравилось». Убивать одного из сыновей Таджимы Тобираме было в радость, он этого ждал, этого хотел, к этому стремился. Или Тобирама гадкий и злой или дело в том, что Хаширама Мадаре был другом. Будь он просто Сенджу, Мадара о нём бы и не вспомнил. Будь это просто Сенджу, и Тобирама забыл бы о нём через день. Но это Хаширама. Их лучший друг и старший брат. У Тобирамы никогда не было лучших друзей, а у Мадары — старших братьев. Им друг друга не понять, потому что Хаширама им дорог по-разному. Тобирама — не послушный пёс, он скорее дикий лис, дальний родственник Курамы, но всё же поплёлся за Мадарой следом, к тихой реке, что была почти прозрачной: она беззвучно точила камни, смывала с рук кровь и грязь. Столько грязи и крови в ней было смыто, но она осталась чистой. Тобирама закрыл глаза и продышался, губа не болела, болели глаза, щипали до ряби, мучали, истязали — видели Хашираму там, где его нет. Мадара скинул через голову рубашку, парой движений рук и плеч остался босоногий, гологрудый, и штаны подкатил до колен, оголяя кривые ноги в редких синяках, в частых волосах, а Тобирама вцепился глазами в изогнутый шрам у шеи, который терялся за руками, которые сейчас были отпущены в воду. Мадаре нужно взбодриться, Тобираме нужно отвести взгляд, вот только одному не прийти в себя, пока на него смотрели въедливые глаза, а другому не оторвать взгляд от знакомо порванной кожи, пока он хорошенько не рассмотрит. — Это Хаширама мне оставил. — Мадара выпрямился, вытер мокрое лицо ладонью, слипшиеся волосы на лбу повлажнели и потяжелели, сбились к ушам, но он даже не обратил внимание. Лишь сделал шаг навстречу, Тобирама неожиданно тоже — просто бездумно повторил за ним, просто хотел рассмотреть зазубренный шрам поближе. — Единственное, что у меня от него осталось. — И провел по груди рукой. Тобираме тоже хотелось так сделать — тронуть то, что тронул своим вакидзаси брат, опьянённый желанием не погибнуть в пылу битвы. Провести там, где он увековечил свою силу и храбрость. У Тобирамы нет ни одного шрама от руки Хаширамы, своей рукой он их лишь лечил, своей грудью защищал от них, зато много от Учих: от Изуны — пара белых полос от быстрой катаны, Мадара оставил один кунаем на плече, едва виден, но он есть, от Таджимы — тяжело зажившая рваная рана на бедре. А от Хаширамы ни одного. Лучше бы они все были от Хаширамы. — Конец его вакидзаси был кривым и драным, я этот изгиб с закрытыми глазами узнаю, — выдохнул и шагнул ещё ближе, на расстояние вытянутой руки. Он бы себе этого не позволил, не будь он раздавлен и растоптан, не будь Мадара перед ним открыт и раздет, не будь в нём желания быть таким же открытым и раздетым перед Мадарой. — Он орудовал этим вакидзаси так, словно с ним в руках вылез из чрева матери. Хороший вакидзаси, крепкий, живучий. Хаширама говорил, что ему лень идти к мастеру, ровнять покоцанный, кривой конец мясистого меча, чья рукоять едва умещалась в тобираминой ладони. Он был сделан по руке Хаширамы, по его силе, и крепкий конец он сам загнул: чтобы не резать врагов, а рвать, рубить, разрывать на ошмётки, чтобы дробились кости, летело мясо, чтобы ни одной медицинской техникой не помочь. Избавлялся от врагов в долгосрочной перспективе, умел их не щадить, не жалеть, не прощать, и на Мадару его доброты не хватило. — Поздоровался, пошутил, предложил выпить после боя, а потом прорубил две брони, мясо и кости, полоснул лёгкое и шею, разрубил грудину пополам, — Мадара говорил без злости, без осуждения, шрам приносил ему воспоминания, которые тронули его лицо улыбкой, слабой, короткой, зубастой, такой, словно у него дёрнулся лицевой нерв, словно ему горько-сладко от того дня, от того Хаширамы, от той боли и от этих воспоминаний. Тобираме от этого шрама несмело, неспокойно, непривычно. Хаширамина рука на теле Мадары, на его коже, на его органах и костях, а у Тобирамы Хаширама только в мыслях, ровно через одну — днём, а ночью — всё намного хуже. Мадара не отстранился и даже не вздрогнул, когда прохладная белёсая ладонь коснулась упругой груди, ломанных рёбер, конца змеиного узора с десятками лап ящерицы по краям. Коснулся и задрожал: шрам от Хаширамы, о Хашираме. У Тобирамы так давно не было «от Хаширамы», что голова почти сразу пошла кругом; «о Хашираме» у него не было ещё дольше, поэтому он едва удержался на ногах. Мадара придержал за плечо, а руку к шраму прижал ещё тесней своей. Тобирама шатнулся назад и слабо дёрнулся, когда рот Мадары придвинулся близко. Очень близко. Непозволительно для убийцы любимого брата близко. Неправильно для вчерашних врагов близко. Дёрнулся и замер, тяжело выдыхая через нос, когда губы легли на губы. Мадара целовал несмело, неумело. Он сжимал свои губы, проминая под ними тобирамин рот. Он не отпускал от шрама руки, точно надеялся, что он Тобираму удержит, оставит рядом. Он тонул, а утопающие всегда тянут кого-нибудь с собой на дно. Мадаре, кроме как за Тобираму, схватится не за кого. У Мадары руки не такие, и волосы не такие, и кожа не такая, и глаза, что хуже всего, совершенно не такие, но Тобирама его не оттолкнул. Он сам хотел утонуть, хотел отбить о дно пальцы, отхватить синяков на бока, наглотаться воды: ему хотелось ощущать что-то, кроме потери и скорби. Мадара впился пальцами в плечи, вонзился ногтями, как орёл в добычу — он голоден, поэтому резкий пылкий поцелуй в шею сбил Тобираму с ног, ударил под колени, он просто подкосился и осел. Мадара голоден, и поцелуем в шею ему не наесться, ему нужна кость, ключица на стыке плеча и шеи, которая сверкнула на солнце, когда Мадара взялся за ворот тобираминой рубашки, потянул вниз, почти порвал и припал оголодавшим ртом с глухим стоном сквозь крепко сжатые зубы. Ему нужно мясо — поэтому он потянулся обеими ладонями к ягодицам, взялся так грубо, что Тобирама засопел в поцелуй, схватился вздрогнувшими пальцами за голые покатые плечи. Дёрнул раз, Мадара чуть отлип ртом ото рта, но взбрыкнулся и снова прилип с ещё большим напором. Дёрнул два, но сильнее, почти ударил ладонью в грудину, Мадара отпустил и шатнулся. — Прости, — выдохнул он, вытирая рот ладонью. Тобирама же отшагнул немного назад, напоследок цепляя взглядом рваный шрам, который пропал за чёрной тканью, когда Мадара влез в рубашку. С собственных губ упало тихое: «ничего страшного». Действительно, ничего страшного. Страшно — это когда руки тряслись от кошмаров, которые наяву; страшно — это когда ты — убийца брата убийцы своего брата; страшно — это когда понимаешь, что тебе не найти такие глаза, волосы и кожу. А поцелуй — пустяк, пусть и мадарины губы не те, чьих он хотел касаться после губ Хаширамы. Он запомнил их тонкость, тепло и мягкость, податливость сквозь улыбку, у Мадары же они совсем не тонкие, совсем не мягкие, а толстые и шершавые, напористые и наглые — у Тобирамы самого такие и с ними не просто жить. Податливость лучше наглости, поэтому Тобираме всегда так хотелось Хашираму. Хорошо помнил их первый поцелуй: под одеялом на измятом футоне они прятали тихие вдохи за раскатами грома, тихие выдохи же — за звонким смехом, который бил по ушам громче всяких раскатов. Тобирама цеплялся руками за его плечи, будто тонул, коленями за его бёдра, будто близок ко дну. А Хаширама всегда умел держаться на плаву, удерживать других, поэтому и Тобирама держался. Хорошо помнил и последний: в утро перед смертью Хаширама снял с его лица хаппури, чтобы прижаться носом к щеке, чтобы потереться лбом о волосы над ухом, чтобы поцеловать коротко в губы, обогнув пальцами шею, и замереть, прижавшись друг к другу. Тобираме тогда отчаянно хотелось бросить бой, бросить клан, бросить броню и просто застыть с Хаширамой рядом; ему хотелось прожить с Хаширамой жизнь и встретить с ним старость. А через пять часов Хаширама был мёртв: с разрезанным горлом не живут, с такой потерей крови не выживают. Вот и брат не выжил. Тобирама потянулся ладонью к губам, они сухие и грубые, почти как шрам на груди Мадары, на них губы Хаширамы ложились каждый день (буквально каждый чёртов день) три года подряд. Тобирама не думал об этом, но, когда Мадара поцеловал, он вдруг почувствовал, что скучает: по горячему выдоху в щеку перед тем, как губы коснутся, по горячему вдоху после. Тобирама никого, кроме Хаширамы, так и не захотел поцеловать и не целовал, пока Мадара не сорвал с его губ поцелуй без спроса и разрешения. Знал, что Тобирама не согласится, поэтому просто взял то, что ему хотелось. Совсем не как Хаширама, наверное, поэтому и губы у него не такие. — Я не хотел, — Мадара не спешил замолкать. Раздражал, неожиданно злил. — Нет, ты хотел! — возразил Тобирама. — Я видел мужчин, которые меня хотели, и ты выглядишь совсем, как они. Ты и есть они. Ты — один из них. Мадара не возразил, даже не попытался сказать что-то против. Тобирама слишком прозорлив, чтобы проглядеть, Мадара слишком откровенен в своём желании, чтобы не заметить. — Ты потерял старшего брата, а я — младшего... Тобирама не дал ему закончить: — Ты не заменишь его. Ты можешь вместо него быть главой деревни, богом Шиноби, лидером Сенджу, но тебе не быть им. И дело не в тебе, а в нём: ты не пахнешь, как он, ты не смотришь, как он, ты не улыбаешься, как он. Если бы я мог его кем-то заменить, то уже бы это сделал. Меня тошнит от этой скорби, она внутри меня лишь растёт и крепнет, и тебе не помочь. Мадара протянул руку вперёд, наклонился, коснувшись пальцами плеча. Знай Тобирама, зачем он это сделал, то отшатнулся бы, ушёл бы от касания, но он доверился, не качнулся и даже не вздрогнул. А Мадара в один короткий упругий рывок некрепко обнял: повил руки по плечам к шее и волосам. Тобирама рвано выдохнул, тяжело вдохнул, он точно задыхался — обнимал Мадара точь-в-точь как Хаширама и на ухо шептал так же, как он: — Я знаю, что я не он, мне им не быть, а ты не Изуна... — с каждым словом голос всё черствее, всё тяжелее, — ты не Изуна. Но ты такой же, как он. И пахнешь ты так же, — глубоко потянул носом и всхрипнул. Его руки тряслись, его губы дрожали, его пальцы немели, но за Тобираму он держался крепко. — Ты смотришь, как он, ты улыбаешься, как он. Я могу научиться, я могу поступиться... Ради него. Я так хочу жить. Мадара тонул упорней Тобирамы, со всей душой, со смаком, с напором, с умением. Тобирама пытался утопиться в воде, захлебнуться и не выжить в потоке сожалений и скорби, сдирающих кожу; Мадару же проглатывал огонь, он тонул в агонии от тобираминых глаз, от тобираминых губ — фантомов чужих взглядов и улыбок. Понадобилась лишь щепотка жалости для того, чтобы поступиться самому и обнять в ответ, пустить руки по лопаткам к плечам со спины и запутаться лицом в кромке жёстких спутанных волос. Не таких, как у Хаширамы (не мягких, не послушных), и запах у них совсем не тот, но от этого неприятно не стало.   Тобирама был плохим братом, потому что первым делом, как только умер Хаширама, не проливая слез, не скорбя, не страдая, зашёл в его спальню, собрал его вещи, которых было очень немного, в охапку, хватило огиба двух рук, чтобы уместить всё оружие и вещи главы клана Сенджу. Тобираминых рук. Не самых сильных, не самых длинных, хватило для того, чтобы собрать в кучу всё, что было у Хаширамы нажито за двадцать четыре года. Собрал и потащил далеко от поселения клана, к Великой Расщелине, которая была узка, глубока и порезана ровно посередине буйной рекой. Самой грязной в стране Огня, поэтому Тобирама её и выбрал: ему хотелось, чтобы грязь смыла всю чистоту Хаширамы, забрала всю надежду у его вещей на то, что у них будет ещё один такой — честный, добрый и защищающий. Стал на крепкий крутой обрыв и швырнул вниз, повернулся на пятках, сделал шаг, вознамерился о втором и уже успел подумать о третьем, как лишился сил и чувств. На том же месте его нашла Тока, говорит, он не терял сознание. Он просто сидел, дрожал, мычал сквозь закрытый рот и пальцы вдавливал в камень, не отвечал ни на шёпот, ни на спокойные слова, ни на крик, который срывался из горла Токи, она не могла Тобираму дозваться, хоть и сидела, прижавшись с ним лбами. Тогда в Тобираме не было Тобирамы, некого было звать: он взлетел высоко на своей любви к Хашираме и разбился вместе с юноми брата, когда его вещи полетели вниз. Сейчас же Тобирама хотел вернуться к обрыву. Ему нужен вакидзаси брата. Река между высоких скал — место опасное, вдоль неё любят делать привалы преступники, беглецы, останавливаться целыми бандами, ловить смазливых юнцов и пускать их по кругу, — Мадара упорно пытался отговорить, а, когда не вышло, тоже засобирался, — вдвоём уж точно надёжней будет. Тобирама был уверен — он хотел отхватить что-нибудь от Хаширамы себе, оставить на долгую память что-то, помимо шрама. И не был уверен, что готов делиться, но отговаривать не стал. Мадара — плохой собеседник, медленный попутчик, и дело совсем не в том, что Тобирама говорлив и быстр, просто тот оказался Учихой в самый неподходящий момент, когда было мало разума и опыта, но очень много обид, потерь и разочарований. Это замедляло Мадару в глазах Тобирамы, делало въедливым и марким, как чернила, впитавшиеся в кожу: он попал на открытую ладонь случайно, потёк по линии судьбы и, сколько бы Тобирама не тёрся о штаны рукой, всё не сходил. — А ты не мог выкинуть его вещи куда-нибудь, где был бы песок, ярко светило бы солнце, а вода слабо тянулась к ногам, например, а не вот это? — Мадара тяжело вдохнул, выдохнул ещё тяжелее: расщелина стала уже, река же — шире и яростнее. По крайней мере сейчас они казались слишком злыми, будто хотели уничтожить тех, кто был между высоких скал. А, возможно, дело в том, что Тобирама видел их лишь летом, а сейчас осень, в Конохе мало дождей, но река брала начало из гор Облака, где их много, тянула с собой неспокойную воду. — Уже больше года прошло, его вакидзаси тут нет, что уж говорить об одежде. Мы тут найдём лишь проблемы... Тобирама? — Он кинул взгляд вбок, Тобирама тоже стоял на краю, тоже сомневался. — Если пойдёшь туда, то ты глупее, чем выглядишь, а выглядишь ты весьма глупым. Он выглянул за отвесную скалу вниз, чуть наклонив верх тела, там из-за сильного течения большой воды туманом устелено дно, как пушистым ковром, почти по колено. На вид очень мокро и не очень холодно, по ощущениям — всё наверняка неприятнее. Но Тобираме хотелось попытаться. Найти хоть клочок знакомого кимоно, зацепившегося за острый камень, или разлезшуюся от воды сандалию, да хотя бы осколок юноми, что ударился о выступ на скале, когда Тобирама швырнул его с обрыва, да так там и остался. Хотелось так же сильно, как сомневалось. — Оставайся, если тебе не нужны лишние проблемы. — Тобирама сморгнул с ресниц сырость, упёрся взглядом в камень под ногами и побежал глазами вдоль треснутой скалы в поисках дороги. Не прыгать же ему, не лететь же вниз, чтобы разбиться. Он — не пожитки Хаширамы, в конце концов. — В полукилометре отсюда скала не такая крутая, по ней можно спокойно спуститься вниз, — голос Мадары глубже, чем обычно, он был напряжён, и хоть это и не было заметно в шаге, когда он отошел от края, и пошёл впереди, словно Тобирама согласился следовать за ним. Не соглашался, а то, на что соглашался, было немного другим, и в этом согласии точно не Мадара был главным. Там никто из них не главный, кроме последних слов Хаширамы: Тобираме хотелось упорно убеждать себя в том, что он был в Конохе, был с кланом лишь из-за того, что они зижделись на незамысловатых словах бывшего лидера Сенджу. Но и в Конохе, и в клане о них вспоминали всё реже, как и о том, кем Хаширама был и сколько он для деревни и клана сделал. Тобираме было неплохо в Конохе, нетягостно на посту лидера, непротивно плечом к плечу с Мадарой, он сам всё реже вспоминал, поэтому и пошёл позади, такими же крупными шагами и с такой же спешкой. С Мадарой неспокойно, потому что опасаться Учих его учили с детства. Упорно убеждали в том, что Учиха жестоки и злы, ставили в доказательства всех убитых ими родственников, но почему-то молчали обо всех Учихах, убитых руками Сенджу. Говорили одно и то же изо дня в день, предостерегали о том, что поворачиваться спиной к недобитому Учихе нельзя. Твердили об их бесчестии и коварстве. Тобирама же переучивал себя лишь год и не был уверен, что готов прикрывать Мадару. Что ещё хуже — позволить Мадаре прикрывать его. С Мадарой неспокойно, потому в полукилометре и правда крутой спуск, узкая дорога для небольших тележек не завалена камнями — ею постоянно пользовались. Мадара знал о ней, он был здесь, спускался вниз — зачем ему быть так далеко от дома, да и ещё опускаться к буйной воде, к мелким воришкам, которые наверняка даже не Шиноби? Тобирама кинул на Мадару взгляд, перед тем, как тот крепко ступил на крутую тропу, без сомнений, без колебаний зашагал вниз, будто знал, куда идти и где искать. Тобирама видел много знающих людей, Мадара был одним из них. Когда они спустились, это стало очевидно — он отдёрнул Тобираму, махнул головой в другую сторону и пошёл так же уверенно, не замедляя шаг. — Не пойму, откуда такая уверенность, Учиха?! — Тобирама свёл брови и зубы и раздражённо зарычал. — Мадара! Ты что-то знаешь! Не смей мне лгать! — Он был раздражён и кричал бы, даже не будь они рядом с грозной водой, которая голос съедала, словно была до одури голодна, своего шума ей было мало. Тобирама догнал его в пару шагов, поравнялся плечами, посмотрел вполоборота и остановился. Шаг Мадары стал слабее, словно он так упорно думал, что забывал передвигать ногами. Тобираме хотелось догнать его, остановить, повернуть и вывести на правду, но он знал, что мог сорваться на злость и ярость, если станет вытаскивать правду клещами. Уже сейчас не хватало терпения. Мадара тянул, раздражал. Тобирама же застыл и затаился, когда он всё же начал говорить, останавливая шаткий шаг одним рывком: — Я в тот день наблюдал за тобой, чтобы ты не натворил ерунды. — Голос тихий, но звуки острые. Тобирама сжал зубы и кулаки, закрыл глаза, выравнивая сбитое дыхание, и сделал несколько поступающих коротких шагов. Мадара был на расстоянии вытянутой руки, даже немного ближе, он повернулся лицом и мягко взялся за предплечье пальцами — ему хотелось Тобираму утешить, но большего он делать не стал. — Ты, маленький говнюк с большой силой, мог навредить себе и другим. Только не злись, ладно? — Мадара шептал, течение реки заглушало его голос, почти убивало от того, что обычно он низкий, глухой, а шёпот делал его ещё и слабым, удары воды о воду не давали услышать, но Тобирама читал по губам. — Я не грязный извращенец. Я просто не мог понять, зачем ты это сделал. До сих пор не могу понять. Он мялся, ожидая ответа, смотрел бегло и сколько то на руки, то на лицо, а Тобирама изнывал от нетерпения, не находил себе места, чувствовал прилив сил до немоты рук, сердце стучало так быстро, что казалось замершим: он будто ждал, что Мадара прячет между скал Хашираму, хранит, бережёт ото всех. Он чувствовал страх до боли в висках, от которого кружилась голова, словно вакидзаси Хаширамы мог излечить все его раны. Он чуть согнулся в коленях от слабости и тряски и потянулся ладонью к Мадаре, схватился за плечо, боялся упасть, боясь не дождаться, боясь разочароваться, боясь не получить от вещей Хаширамы то, чего хотел. У Мадары взволнованный взгляд, его тоже эти вещи волновали: пахли ли они ещё Хаширамой? Осталась ли на них ещё его кровь? Возможно, за одно из кимоно зацепился его волос? А ещё Тобирама боялся получить от этих вещей слишком много и не осилить. — Я не злюсь, просто веди! — Тобирама был в нетерпении, поэтому Мадаре не стоило тянуть. Ему не стоило петлять вокруг луж и камней, ему не стоило оглядываться, закрывать лицо рукой от ветра, потому Тобирама чувствовал — ещё шаг, ещё вдох, и он с ума сойдёт, а ещё — со своего пути ниндзя, который полностью о том, чтобы дожить до двадцати пяти, желательно здоровым человеком. Мадаре стоило спешить, он и правда ускорил шаг, когда обернулся и увидел, как Тобирама скалил зубы, как заламывал руки. Довёл до скалы, согнулся, отшвыривая мясистый булыжник обеими руками, потом ещё один, а Тобирама задышал ровнее, поднял голову вверх. Там, за сводами рваных краёв скал, тонкой полосой виднелось помрачневшее небо: вечерело, холоднело, Тобираме не хотелось домой. — Я спрятал лишь вакидзаси и хаори, не знаю, почему остальное не поднял, хоть видел и кунаи, и кимоно, — Мадара говорил словно про себя, Тобирама его почти не слышал. Лишь видел, как он нырнул рукой в широкую глубокую дыру у самой земли. Вакидзаси в скале, как заноза в теле, Мадара меч вытащил с трудом, ему пришлось почти лечь, встав на колени, чтобы достать хаори, оно замотано погнившей от сырости рубашкой с гербом клана Учиха. Тобирама не знал, почему не ринулся ни к вакидзаси, который был покрыт слизью и ржавчиной, ни к хаори, которое воняло землёй и прелостью. Лишь смотрел со стороны, пытался вспомнить сжатые пальцы на рукояти, крепкие плечи под тканью, и не вспоминал. Упорно смотрел и упорно не видел в них брата. Зато видел внимательный взгляд Мадары, когда потянулся к мечу. — Я знаю мастера, который может привести его в порядок, — отозвался он, когда Тобирама поскрежетал ногтем по ржавому пятну у кривого лезвия. Вакидзаси всё ещё острый, охватить пару пальцев он всё ещё мог, поэтому Тобирама вернул его на землю, но рукоять не отпустил. — Скажу ему просто почистить, покоцанный конец останется на месте. — Может ты ещё и заплатишь своему мастеру? Сказать и я могу, а у тебя весь бюджет Конохи. — Тобирама поставил на покатый верх рукояти палец, очертил мечом круг по его оси и качнул в сторону Мадары. Толкнул в его руки так просто, так быстро, так свободно. Вакидзаси Хаширамы. Ему было жалко даже слов брата тогда, а сейчас он спокойно отдавал Мадаре меч. Без боли, гнева, зависти, жадности и отчаяния. Тобирама тихо выдохнул, улыбнулся, а Мадара крепко взялся за меч и кивнул. — Тогда домой? Дом не становится твоим домом, если просто начать в нём жить, даже обставив его своими вещами, готовя в нём свою любимую еду, видя из его дверей родных людей. Тобирама называл свой дом своим домом без особого рвения, через силу, через раз, потому что сразу какой-то не задалось. Он с этим быстро смирился, пусть даже и повесил на стену почищенный вакидзаси брата, хаори сложил и убрал в нишу под полом, где на боку одиноко лежал пузырёк с настойкой из лопуха, оставленный Мадарой однажды. Он головные боли снимал, а Мадара снимал душевные. Сперва громкие полы, затем — громкие соседи. Узумаке такие же горячие, как и их волосы, поэтому Тобирама со всей серьёзность попросил убрать их клан подальше от Сенджу. От него, если уж совсем честно. Мадара понимающе кивал после каждого слова, но поделать ничего не мог, не переселять же их из обжитого поместья, а между ними и Сенджу — забор! Какая-никакая защита от горячего нрава. Ну вы же родственники, в самом деле, — и ещё тысяча причин держать себя в руках, когда Узумаке, вооружившись горячим нравом, сносили забор и оставались безнаказанными из-за кровной связи. «Пожалуйста» Мадаре руки не развязывало, поэтому, когда из-за забора послышался рёв и треск, а следом крышу проломило вопящее тело молодого Узумаке, Тобирама собрал в узелок чайник и юноми, взял вакидзаси брата и побрёл по улицам в не свою спальню, лёг на не свой футон, потянулся к не своей камадо, куда и поставил чайник, убрав тот, что стоял, на пол, бросил вакидзаси на пол, выдернул чужую книгу из чужих рук и, наконец, лёг, наслаждаясь тишиной и внутри дома, и снаружи. Мадара так и остался сидеть натуженным с удивлённым, испуганным взглядом. — Ты сказал, что теперь у нас общие враги, мой враг — это приступы раздражения, при которых я хочу придушить и закопать каждого Узумаке от шести до тридцати пяти лет. Они такие громкие, они такие шумные, Хаширама точно их родственник, — он говорил торопливо, потирая глаза пальцами, дёргал губами и носом. Он весь на нервах, потому что давно не ел и не спал — ему хотелось отдохнуть. — От них у меня болит голова, я не могу нормально мыслить. — Я слышал, напряжение снимает массаж? — Мадара сел, поджав под себя ноги, и призадумался. — Алкоголь?  — Помрачнел и призадумался ещё сильнее. — Секс? — Я не напряжён, — тихо возразил Тобирама. Тишина ему нравилась, а вот то, что камадо не горело — нет, ведь он надеялся ещё и на чай. Хорошего понемногу, сегодня у него из хорошего — Узумаке очень далеко от постели и книга. Мадарина, мятая, старая, Тобирама не прочёл ни слова, но она ему уже нравилась. — Я раздражён, это не одно и тоже, а ты делаешь только хуже. И будь добр, растопи камадо. Перевернулся на бок и тихонько осознал, что имя брата отскочило от зубов, не застряв в горле. Впервые после его смерти. Тобирама этого даже не заметил, просто вдруг вспомнил, что сравнил мысленно буйную Мито с братом, пока изливался Мадаре. Боли не было и дрожи не было. Вообще ничего не было, и Тобирама не знал, как к этому отнестись, потому что Мадара и не подумал прогнать из дома. Даже книгу не забрал, с футона не выгнал, какой там из дома выгонять, только вернул свой чайник на камадо, приставил тесно к тобираминому с коротким стуком железа о железо и тоже лёг. Не близко, но, если бы Тобирама захотел, мог бы пнуть его ногой, дотянулся бы без усилий. Тобирама не пнул, лишь зашаркал по полу, не подымая спины, ближе. Без малейшей мысли зачем, без всякой цели ему хотелось под тёплый бок, и даже оставить мягкий футон позади себя оказалось несложно. — Я останусь тут, пока они не успокоятся. — На подступах головой к плечу уверенным ровным голосом. Тобирама обвёл взглядом линию чужого носа несколько раз, потому что боялся посмотреть выше: узнать по прищуру, хотел ли этого Мадара. Сам Тобирама едва понимал, чего больше ждал от него. Поэтому после носа посмотрел на губы, которые легко приоткрылись сначала для выдоха, а потом для ровных, спокойных слов: — Это же Узумаке, они никогда не успокоятся. — Значит, я тут надолго. — Просто не трогай мой чайник и тогда мы поладим. С Мадарой неплохо, даже если не забывать, как с Хаширамой было хорошо. С ним неплохо, потому что он молчалив и неприлипчив, он ненавязчив и не переходит грань, которую очертил сам: он с Тобирамой не груб, но и не мягок, он его слушал, но делал то, что хотел сам, а их желания почти всегда совпадали, разве что хотели они немного: поесть, выпить да отдохнуть от тяжёлой работы, которая силы выбивала не хуже врагов. У них общие враги и на работу они шли вместе, как на сражение. Возвращались домой с победой тоже вместе. Назвать дом Мадары своим домом оказалось проще, чем те спальни и коридоры в поместье Сенджу, в которых Тобирама жил. Это оказалось настолько нормальным, что не замечалось, пока Тока не спросила, какой к чертям дом?! Уютный, без единой скрипучей доски, с дырой в полу, откуда залетал холодный осенний ветер — их с Мадарой дом! С Хаширамой было по-другому, но и так Тобираме нравилось. — Нам нужен второй футон, — сделал выводы Мадара, когда Тобирама впервые лёг в постель первым. Занял весь матрас, подмял под себя подушку и не захотел делиться. Он жадный и никогда этого не скрывал. — Ты всегда можешь уйти спать на солому под дом, её как раз нагрела соседская собачонка. — Тобирама даже не шатнулся, когда Мадара легонько пнул в бок: а ну подвинься! Он не продвинулся, лишь удобнее повернул голову на подушке, из-за чего стала видна кисть мадариной руки, которая держала свиток. Притащил один из резиденции. Собирался работать и здесь. Теперь Тобирама его точно не пустит. Мадара пнул ещё раз, попытался поддеть под рёбрами ногой, но Тобирама схватился парой пальцев за кожу на голой щиколотке, получив в ответ задушенный полустон, и засмеялся: Мадару застали врасплох щипком, довели до грани сомкнутыми пальцами на щиколотке. — Как ты смеешь щипать Хокаге, щенок? — Неожиданно грозно, резко, пылко, от чего Тобирама чуть подрастерялся, но Мадара не изменился в лице — всё так же вымученно обижен до глубины души. Им ещё предстояло притереться друг к другу, Тобирама не умел угадывать Мадару с пары слов, поэтому был настороженным и внимательным. Сейчас Мадара весел, поэтому Тобирама позволил себе шлёпнуть его ладонью по пальцам на ноге. — А как ты смеешь пинать правую руку Хокаге, грязная псина? — И подумал вскользь цапнуть за эти пальцы зубами. Раз он щенок. Но быстро передумал, лишь поднялся на локтях, потянулся головой вперёд и перебрал по буквам свои слова, потому что Мадара загоготал, обнажив десны. Он не сострил, а сглупил. Мадара так смеялся, что Тобирама закрыл глаза от удовольствия, сощурился от восторга и не заметил, как тот ринулся к футону, лишь согнулся в спине, прикрыл голову руками. Ему казалось, что Мадара будет бить: несерьёзно, но до синяков, небольно, но неприятно. Но Мадара не ударил — обогнул руки вокруг тела и дёрнул на себя, поднимая над постелью. — Псина, значит? Грязная, да? Тобирама не сообразил, не вычислил нужный момент для рывка и взбрыка, чтоб вывернуться из его рук: когда закрыл глаза, Мадара его дёрнул, когда открыл — Мадара уже был снизу. Не догадался, что нужно сделать, когда Мадара потянулся губами к ладоням, которые лежали у него под линией плеч: взял в свои и прижался ртом к напряжённым пальцам. Не понял, как мазнул ими по мадариным губам, а Мадара сообразил сразу — открыл рот и запихнул в глотку по последнюю фалангу все, кроме большого. Не очень красиво, очень неловко, но Тобираму бросило сначала в дрожь, потом в смех: у него на здоровую трезвую голову не было никого, кроме Хаширамы. Но Мадару ему хотелось, поэтому он и мягко загладил пальцами горячий язык. Мадара несмелый, неторопливый, неумелый, и каждое из «не» медленно направило Тобираму в сторону восторга: он совсем не как Хаширама и от этого настолько осознанно чувствовалось происходящее здесь и сейчас, без отголосков о том, как было с Хаширамой. Поэтому Тобирама повил руку по шее под корень спутанных чёрных волос и вдохнул их запах. Совсем не как у Хаширамы, поэтому просто приятно, просто желанно, без боли и скорби. Руки Мадары, нырнувшие под рубашку тоже совсем не как у Хаширамы, и, когда он повёл костлявыми пальцами по позвонкам от копчика к лопаткам, Тобирама ощутил трепет, затем дрожь, а за ними — щекотку. Мадара взялся ладонью за плечо со спины, а Тобирама запутался и второй рукой в жёстких волосах. И поцеловал его. Сам. Первым потянулся к губам, мягко их коснулся, закрыл глаза и замер. Мадара не потребовал больше, Тобирама об этом поцелуе не пожалел. — Ты готов жить... — Мадара запнулся и продышался, крепче смыкая руку на плече. Он не был взвинчен, возбуждён или напуган, но говорил так, словно долго и упорно бежал. — Быть с человеком, который убил твоего брата? Я убил чёртового Хашираму и не было дня, чтобы я об этом не жалел. — А я убил твоего. Мы квиты. — Тобирама хотел подняться, встать с напряжённого тела, и Мадара не стал удерживать: убрал руку и тоже поднялся, согнувшись в спине, но потянулся следом, опустил сжатую ладонь на колено. Мадара боялся отпустить, Тобирама чувствовал, что если Мадара отпустит, то он упадёт, провалится, пойдёт ко дну, поэтому опустил свою руку поверх его кулака. Пальцы тряслись, хоть и были крепки. Тобирама чувствовал, это были его собственные пальцы, его руки, его тряска, его слабость, но показать её Мадаре сейчас было нестрашно. Он даже не подумал испугаться или устыдиться, лишь сильнее сжал руку на его кулаке, поднял глаза, коротко улыбнулся. — Не убей ты моего брата, я бы бросал мир к твоим ногам, — Мадара шептал, его губы едва шевелились, он редко дышал, ещё реже моргал, а когда Тобирама прижался лбом к его щеке, то перестал дышать и вовсе. Тобираме не нужен мир, ему нужны перемирия: много любви и дружбы во славу Хаширамы. Как, действительно, можно создавать союзы, когда сам не способен с пониманием к врагам, а к себе — с чистым взглядом. С Мадарой ему замечательно. Просто с Мадарой. Просто замечательно. И когда он снова коснулся губами его губ, то решил, что сравнивать то, что «теперь» с тем, что «тогда» ему не хочется. Не захотел вспоминать и не стал. — Не убей ты моего брата, ты был бы мне даром не нужен, — врал Тобирама уверенно и пылко, ещё раз целуя, мазнул губами по щеке и закрыл глаза от ответного поцелуя в шею. — Даже больше скажу: если бы ты убил Хаши, а я Изуну нет, то мне бы больше по душе пришёлся твой брат. Он по нраву больше похож на Учиха. — И продолжал правдой. Нет. Снова врал, но уже запутавшись рукой в волосах, от которых воняло табаком. — А я по нраву кто? Харуна?! И отозвался тихим выдохом, когда Мадара прижался лицом к грудине и замер, прикрыв глаза. Он точно хотел замереть с Тобирамой в охапку, бросить битвы, бросить клан, бросить броню и встретить с ним старость. А Тобираме хотелось тяжело вдохнуть запах табака и в нём раствориться. — Скотина! Но не расстраивайся, я тоже. Как ещё объяснить то, что только мы остались живы из всех своих больших семей? — сказал он и позволил себе нырнуть лицом в жёсткие волосы, чувствуя, как земля становилась мягкой, размывалась, уходила из-под ног: они — утопающие. Они не станут утонувшими. Они не утащат друг друга на дно, а спасут.