***
26 сентября 2021 г., 03:13
Зуко прекрасно проводит вечер до того, как начинается бунт.
Погодите. Давайте вернемся назад. Зуко приятно навеселе от какого-то фиалково-розового ликера, такого сладкого, что Цзяньцзюнь закашлялся, когда сделал глоток, и он пытается завести философский разговор с напарником. Это трудно, учитывая скорость, с которой Цзяньцзюнь поглощает картофельные чипсы и какое-то пиво, и отсутствие у него какого-либо интереса к разнице между правосудием и местью. Зуко справляется.
— Мальчик, — туманно говорит Цзяньцзюнь после особенно вдохновенной тирады о нормативной этике. — Для этого у нас есть судьи.
— Да, — соглашается Зуко, — но как насчет нашей моральной ответственности как стражи?
— Наша моральная ответственность...?
— Защита людей, — говорит Зуко. — Та женщина, которая убила своего мужа — до этого никогда не должно было дойти. Мы должны были помочь ей.
— Как? — Цзяньцзюнь хочет знать. — Люди в подобных ситуациях обычно не распространяются об этом.
Зуко хмурится.
— Наверное, — говорит он. — Но я не думаю, что нам следовало ее арестовывать.
— Она убила своего мужа!
— Он на это напрашивался! И мы не выполнили свою работу, поэтому она сделала ее за нас.
— Наша работа не в том, чтобы убивать людей.
— Я бы сделал исключение, — мрачно говорит Зуко. — И в любом случае, в своде правил городской стражи, в главе о летальной силе — Яочуань заставил меня прочитать ее дважды — говорится, что есть обстоятельства, при которых это приемлемо.
— Когда твоя жизнь в опасности. Мы не линчеватели.
Зуко обдумывает это, вспоминая о старой театральной маске, засунутой в ящик для носков.
— Я дам показания на ее суде и буду рекомендовать смягчить наказание, — решает он вместо того, чтобы продолжать тему.
— Ты все равно должен дать показания, — напоминает ему Цзяньцзюнь.
— Да, но она была права.
— Она убила человека.
— Я убивал, — великодушно указывает Зуко. — Ты, наверное, тоже. Нас посадить в тюрьму или отправить на рудники?
— Война — это другое ... Когда ты кого-то убил?
— В первый раз или в последний? — спрашивает Зуко, махнув бармену, чтобы тот добавил цветочного ликера.
— Тебе шестнадцать, — немного растерянно говорит Цзяньцзюнь.
Зуко моргает, глядя на него.
— Ну, да.
И вот тогда колокола начинают звонить тревогу. Первая мысль Зуко — что это пожар. Здания Среднего и Верхнего колец в основном сделаны из камня, но Нижнее кольцо насквозь деревянное. Он слушает, как повторяется мотив перезвона. Не пожар. Это хорошо, думает он, учитывая, что у него нет ни малейшего желания выдать себя как покорителя огня, пытаясь потушить его.
— Бунт, — говорит Цзяньцзюнь.
Они слушают еще мгновение.
— Они вызывают всех свободных от дежурства стражников, — говорит Зуко.
— Это мы.
Зуко смотрит на напарника. Он вполне способен выжечь алкоголь из своей крови, но сомневается, что не-покорители, особенно из Царства Земли, обладают такой же способностью.
— Ты вообще можешь идти по прямой?
Не то чтобы это имело значение. Отказ ответить на подобный вызов, независимо от того, насколько вы были больны или пьяны, когда услышали его, карается сроком в шахтах.
Цзяньцзюнь прищуривается на него вместо ответа.
— Ты что, дымишься?
— Нет, — врет Зуко, когда алкоголь испаряется через его поры, обжигая при этом. — Давай, обопрись на меня.
— Я был стражником восемь лет, — жалуется Цзяньцзюнь. — А до этого я был солдатом. Я могу о себе позаботиться.
Зуко выводит его из бара. На улице они слышат отдаленный рев разъяренной толпы.
— Что их так разозлило?
— Дай Ли забрали Гирена, я думаю. Не то чтобы ты слышал это от меня.
— Булочник на углу Шестой и Хао?
— Тот самый, — говорит Цзяньцзюнь.
— Популярный парень, — отмечает Зуко. Рев толпы становится все громче.
— Жаловался на рост цен на муку. Сказал, что приближающиеся войска Народа Огня затрудняют торговлю.
Зуко бросает взгляд на старшего стражника.
— В Ба Синг Се нет войны.
— Конечно, нет, — говорит Цзяньцзюнь. — Вот почему Дай Ли пришлось забрать его.
— Конечно, — говорит Зуко. — Но им обязательно было делать это в наш выходной?
Цзяньцзюнь пожимает плечами.
— Думаю, да. У тебя есть дубинка?
— Нет. А у тебя?
— Нет, — вздыхает Цзяньцзюнь. — Ближайший пост стражи на Восьмой, верно?
— Думаю, да.
Они идут — ну, Зуко идет, Цзяньцзюнь в основном спотыкается — к посту охраны на Восьмой. Измученная женщина сует им дубинки и доспехи, затем машет рукой, чтобы они вышли за дверь — переодеться на улице с группой других стражников в различных состояниях одетости и трезвости.
— Откуда вы двое? — спрашивает ближайший, прыгая на одной ноге и пытаясь надеть ботинок со стальным носком на другую.
— Со станции на Тринадцатой, — говорит ему Цзяньцзюнь. — Но мы были в этом районе.
— Здесь лучшие бары, — соглашается мужчина, вероятно, потому, что от Зуко все еще немного пахнет фиалково-розовым ликером, а глаза Цзяньцзюня налиты кровью. — Готовы?
— Кто-нибудь когда-нибудь был готов? — бормочет другой стражник.
Они идут на звук криков и ломающегося дерева. На самом деле Зуко никогда не видел настоящего бунта. Годы, проведенные им во Дворце Огня, были относительно защищенными, по крайней мере, от проблем населения в целом. Его годы охоты на Аватара проходили в основном на корабле и в крошечных, пыльных деревнях Царства Земли. У него просто не было возможности.
Сейчас он видит настоящий бунт. Толпа кипит, как одно разъяренное животное, когда прилавки, принадлежащие давно сбежавшим уличным торговцам, ломаются. Зуко делает глубокий вдох и вступает в бой, Цзяньцзюнь рядом с ним.
Это не похоже на драку в баре. Это не похоже на морское сражение. Это не то, к чему его могли бы подготовить тренировки. Он бьет дубинкой по костяшкам пальцев и локтям, крича разъяренным обитателям Нижнего кольца, чтобы они шли домой, черт возьми. Это не вина этих людей; жизнь в Нижнем кольце Ба Синг Се нелегка, не с войной прямо за стенами и железной хваткой Дай Ли, душащей их изнутри города.
Если бы это было в Кальдере, его отец выстроил бы всех бунтовщиков в линию и казнил их. Пройдет, по крайней мере, целое поколение, прежде чем кто-нибудь снова осмелится бунтовать, если судить по действиям Созина.
Он держит Цзяньцзюня справа, как бы ни нервничал, когда его левая сторона не прикрыта. Этот человек действительно не должен быть здесь, но это не имело значения.
— Предатель, — плюет в него мужчина в грязной зеленой рубашке.
Зуко бьет его по ребрам дубинкой и не чувствует себя виноватым из-за этого.
Он и Цзяньцзюнь одни в бурлящем море зелени. В пределах видимости, но не в пределах досягаемости, вокруг них были другие группы стражников с дубинками. Они здесь в гуще событий. Колокола продолжают звонить, а толпа продолжает реветь.
Время размывается. Он и Цзяньцзюнь стоят спиной к мастерской швеи. У Зуко на плече проступает синяк, где кто-то ударил его чем-то, похожим на ножку барного стула. У Цзяньцзюня порез на лбу. Он кровоточит так, как обычно кровоточат раны на голове, и ему все время приходится останавливаться, чтобы вытереть кровь с глаз.
— Дай Ли, — кричит кто-то, и Зуко на мгновение чувствует облегчение.
Никто из стражников не является покорителем земли, но это может быть то, что нужно, чтобы разогнать толпу. Ему не нравятся Дай Ли больше, чем любому другому человеку — контроль над разумом, честно говоря, от этой идеи у него мурашки бегут по коже, — но он готов дать им шанс, если им удастся разогнать эту толпу.
Он недооценил ярость Нижнего кольца. Даже когда земля начинает трястись и подпрыгивать, шум удваивается. Вот тогда-то и загорается первый магазин.
Тревожные колокола, все еще звонящие, меняют тон и ритм.
Рядом с ним спотыкается Цзяньцзюнь. Зуко ловит удар, направленный в лицо его напарнику, затем ломает нападавшему руку.
— Ты в порядке?
Нет ответа. Зуко бросает взгляд на Цзяньцзюня, видит его остекленевшие глаза и толкает мужчину себе за спину. Верно. Ветеран со Стены. Все еще достаточно крепок, чтобы быть солдатом. Никакой семьи, о которой можно было бы говорить. С честью уволен, иначе он сейчас был бы в шахтах, а не в страже. Должна была быть причина для этого увольнения, и Зуко подозревает, что он видит её сейчас. Он узнает контузию.
Кровь. Эти крики. Пламя.
Они не могли бы найти худшей ситуации, даже если бы попытались.
Зуко реагирует точно так же, когда кто-то нависает над ним. Его тошнит, когда пламя, даже его собственное, танцует на его коже. Да, он знает, на что смотрит.
Пламя увеличивается в три раза, но, похоже, никто не заинтересован в том, чтобы что-то с этим делать. Толпа пытается убежать, но что-то удерживает их взаперти. В мерцающем свете Зуко может разглядеть только наспех возведенную земляную стену.
Дай Ли. Они даже хуже, чем он думал, если готовы заманить в ловушку мирных жителей — пусть и бунтующих — так близко к огню. Гнев толпы проходит, но начинается паника. Кого-нибудь обязательно растопчут.
Он тащит Цзяньцзюня дальше в тень переулка, делает глубокий вдох и тянется к огню.
Дождя не было уже несколько недель, и начавшаяся засуха еще больше осложнила военные действия. Дерево в Нижнем кольце просохло насквозь, а город превратился в растопку. Сначала огонь радостно приветствует его. Он хочет распространиться, хочет, чтобы Зуко помог ему в этом.
Зуко сжимает его, приказывает ему уйти, остановиться, замереть. Это требует усилий, и вот тогда борьба действительно начинается.
Он загоняет пламя в здания, которых оно уже коснулось. Оно реагирует удвоением высоты. Зуко стискивает зубы, и мир сужается. Есть только он и пламя, воля против воли. Зуко проиграл много таких битв. Он не собирается проигрывать еще одну.
Огонь гаснет, и это настолько шокирует, что толпа замолкает.
— Шоу окончено, — хрипит Зуко, затем прочищает горло. — Шоу окончено! — повторяет он достаточно громко, чтобы все поблизости могли услышать. — Убирайтесь отсюда.
— Пожар... — говорит одна женщина.
— По приказу стражи Ба Синг Се, — кричит Зуко, — расходитесь.
Он поднимает свою дубинку.
Он не уверен, что видят люди. Бледное, покрытое шрамами лицо? Еще один безымянный силовик, душащий их правилами? Ребенок, поддерживающий взрослого, дрожащего мужчину?
Они оглядываются по сторонам, ища, куда бы разойтись. Когда они это делают, земляные стены падают, и это сигнал к тому, чтобы разбежаться, прежде чем Дай Ли смогут начать брать пленных.
Зуко тоже оглядывается, замечает ближайший уличный знак и вздыхает. До станции на Тринадцатой долго идти пешком. Он справляется так же, как и всегда, и к тому времени, когда он притаскивает Цзяньцзюня к стойке регистрации, чтобы сообщить об их действиях, его напарника почти перестало трясти. Они возвращают позаимствованные доспехи и дубинки, проходят быстрый осмотр, чтобы убедиться, что не умрут от полученных травм, а затем Зуко выводит Цзяньцзюня обратно на улицу.
— Ты идешь домой со мной, — твердо говорит он.
— Со мной все будет в порядке, мальчик, — говорит Цзяньцзюнь, хотя в его словах нет обычной уверенности.
— Тебе нужен чай и полноценный ночной отдых, — возражает Зуко.
Цзяньцзюнь хмуро смотрит на него.
— Этот огонь… он должен был распространиться. Здесь было очень сухо.
Зуко пожимает плечами.
— Нам повезло.
— У тебя золотые глаза, — говорит Цзяньцзюнь, и это одновременно и обвинение, и осознание.
Зуко смотрит на него так пристально, как только может.
— Собираешься сообщить обо мне?
— Я думаю, что ты спас мне жизнь сегодня вечером, — говорит Цзяньцзюнь, все еще потрясенный. Это понятно. Это была тяжелая ночь. — Я думаю, что ты спас много жизней. Духи, мальчик. Хорошо. Я все равно не думаю, что есть правило, запрещающее покорителям огня служить в страже.
— Нет, — миролюбиво говорит Зуко, осмеливаясь расслабиться. — Я проверил.
— Конечно, ты это сделал, — говорит Цзяньцзюнь. — А почему бы и нет? Нет, не отвечай на этот вопрос.
