Чтение - лучшее учение

Свет заливает комнату, расползается по стенам, залезает в самые потаенные и незаметные уголки, рисует замысловатые узоры, однако сейчас ими некому любоваться. Единственный человек, находящийся в помещении, тихо, мирно посапывает, пригревшись на кровати, в обнимку с какой-то книгой внушительных размеров. На его лице светятся безмятежность и спокойствие, время от времени губы затрагивает легкая улыбка; Оливер что-то бормочет себе под нос, называет фолиант Флинтом и обхватывает его еще крепче. Однако настоящий Маркус, вламывающийся в тесную квартирку, промокший, замерзший, злой, как гоблин с похмелья, вселенским счастьем отчего-то не оборачивается. Вуд вздрагивает, испуганно сжимается в комочек, старается стать букашкой и укрыться от пронзительного взгляда, но тщетно: бывшего капитана гриффиндорской, а ныне — вратаря весьма презентабельной английской квиддичной команды крохой окрестить язык не повернется даже у отроду слепого. Марк тихо ругается сквозь зубы, бросает в коридоре полный покупок пакет, быстро сдирает с себя мокрый шарф, верхнюю одежду, на скорую руку применяет высушивающее заклинание, затем недобро смотрит на Оливера, чье лицо вдруг приобретает виноватое выражение побитой собаки. Еще эти его глазища… — Что, Вуд, пригрелся? Опять дрыхнешь, начитавшись магловских бабских романов? В магазин бы сгонял, что ли, хоть какая-то польза от тебя будет. Зачем мне подружка, от которой проку меньше, чем от моли в шкафу? Оливер растерянно хлопает глазами и ловким движением опытного игрока прячет книгу, чтобы нельзя было разглядеть вытисненное на корешке название. — Подружка? — А разве нет? — искренне удивляется Флинт. — Ты же не предмет интерьера! Хотя, не спорю, обстановку украшаешь, да… Или тебе напомнить, кто у нас свер… главный? Гриффиндорец пристыжено опускает глаза куда-то вниз, делает скорбное лицо, показывая, что очень сожалеет и больше такого не повторится. — Я жрать хочу, как пиздец, а в холодильнике, наверное, снова пусто! — продолжает возмущаться Флинт. — За три года совместной жизни ты не удосужился научиться готовить даже яичницу! Все, я обиделся. Он спихивает Вуда, который явно чувствует себя не в своей тарелке, с кровати, с наслаждением растягивается на ней, потом смотрит на друга, точно впервые в жизни видит: — Ты так и будешь стоять? Чая мне сваргань, что ли, горячего, пока я обсыхать буду, иначе две недели будешь лечить мою ангину или чем там эти маглы болеют… Потом я сам чего-нибудь соображу, тебе спички в руки давать — это весь дом обречь на верную смерть. Оливер фыркает и хочет сказать что-нибудь о том, что любая ангина будет бежать от Маркуса, как от стихийного бедствия, но молчит, послушно плетется на кухню, заваривает чай покрепче и возвращается обратно, шипя, когда горячая керамика обжигает пальцы. Флинт довольно пыхтит, кажется, что к потолку от него поднимается пар — а может, и правда поднимается: кто знает, сколько еще попыток высушиться он успел предпринять. Вуд аккуратно пристраивается рядышком, молчит, ругая себя за столь позорную оплошность, и не сразу слышит, как его зовут: — Ол, прием, ты меня слышишь? Чего молчишь, если слышишь? Рассказывай, что читал интересное, если даже меня не встречал! Некоторое время он раздумывает, потом улыбается, отбирает у Марка чашку, ставит ее на пол, усаживается сверху, упирается ладонями в его грудь — слизеринец сразу же приходит в отличное расположение духа — и повествует: — Читал я о том, что жили-были два человека, которые жили-были вместе. И однажды один человек забыл про второго человека, отвлекся, отключился, а второй человек обиделся на первого и… обиделся, короче. И долго строил из себя неприступную крепость. Потом первый человек, который виноватый был, решил, что нужно извиняться перед вторым человеком, искупать свою вину, и начал извиняться. — И как же он извинялся? — Флинт довольно пристраивает руки на бедра Оливера хозяйским движением. — По-разному, — уклончиво улыбается гриффиндорец. — Боюсь, у меня слишком хорошее воспитание, чтобы говорить такое вслух. — Я вижу стеснение в глазах человека, что однажды стоял передо мной на коленях в углу душевой, располагающейся в раздевалке, в которой переодевалось две команды, и получал от этого удовольствие? — Ол раздосадованно прикусывает губу: не проканало. — Тогда покажи. — Значит, сначала он сделал так… — Вуд залезает руками под майку распростершегося под ним Флинта, одновременно с этим резко кусает того за ухо, губу, спускается на шею с такой скоростью, что ее почти невозможно уловить. — Потом — так… И вот как-то так еще… Раздается бодрый звук расстегивающейся змейки на джинсах, он переползает ниже, быстро облизывает губы. Следом слышится «ох-х» Маркуса, он прогибается в спине, надавливает на затылок Оливера, прижимает к себе сильнее. Задетая локтем книга, скрытая где-то под одеялом и одним краешком зажатая под подушкой, падает на пол. Никто не вздрагивает, когда неожиданный стук рассекает сравнительную тишину, если под тишиной можно подразумевать неритмичные вздохи, перемежающиеся со всхлипами. — Как же мне все-таки нравятся книги, которые ты читаешь, умный ребенок, — на выдохе стонет Флинт и крепко зажмуривается. Ему и невдомек, что «криминальное чтиво», так ревностно охраняемое Оливером, оказывается всего лишь учебником про трансфигурации за второй курс. Отличник и гордость родного факультета Вуд до сих пор не может отвязаться от идиотской привычки время от времени читать учебники, которые попадаются под руку. Да и так ли это сейчас важно?