Принц осени

— Хватит врать, Джисон! Хан замирает; перед ним, стоя с опущенной головой, дрожит, страясь держать себя в руках, хван, отчаянно сжимающий собственные ладони в кулак. Тонкие ноготки впиваются в кожу, от чего та деформируется, проявляя реакцию и белеет, а хозяин всё так же усиленно жмет, не собираясь отпускать. — Да о чем ты вообще?! Кричит, раздражительно стискивая зубы, наблюдая за, то и дело дергающимся от нападающей истерики, парнем, не в силах сейчас понять суть происходящего. — Не будь такой мразью, хан джисон, я всё про тебя знаю. Обрывается, где-то там, далеко внутри разрываясь на куски, пока бренное тело снаружи мурашками обсыпает и трясет, будто бы ураганом сносит. Хёнджин только сейчас дает волю чувствам, копившимся внутри, позволяет соленым слезам обрамить молодые бледные щеки, попадая в уголок губ, чтобы хван прочувствовал всю горечь собственной обиды. Джисон, будто бы на зло, смотрит с недоумением, ожидая каких-то глупых объяснений, ведя себя непринужденно. Хёнджина бесит это состояние, когда ты насквозь исколот иголками, рассечен сотней кинжалов, подобно неудачному фокусу иллюзиониста, а в твоей груди продолжает отчаянно биться еще живое, но такое слабое сердце. Оно и сейчас бьется, лишь бы достучаться наконец до человека напротив, но получая очередной удар, оно уже, кажется, больше не бьётся. — Ты и Минхо, — выдаёт, едва ли оправившись от прошлой истерики Хван, вздрагивая с новым приливом слез, — Я всё знаю. лучше бы ты сразу все мне рассказал, я ведь. Аргх… Хван хватает серое пальто, лежащее на чужом диване и рывком впрыгивает в собственные конверсы, желая поскорее исчезнуть и больше никогда сюда не возвращаться, но чужие пальцы ловко хватаются за край пальто, не позволяя обладателю покинуть квартиру. — Джини, дай мне обьяснить всё… — Всё кончено. Твердит негромко, стараясь не выдать вот вот наступающий крик отчаяния. Неужели сейчас он сказал то, чего боялся сам лично когда-то давно? Неужели Хёнджин только что разрушил самого себя, сказав несвоему сони «всё кончено?». — Что ты сказал? Хан хмурится, сильнее сжимая ни в чем не повинную серую ткань, норовя прямо сейчас сорвать ее с чужих дрожащих плеч. Это не должно было закончиться вот так, не здесь, не сейчас и тем более не так погано. — Всё кончено, Джисон. Набравшись храбрости, хван только поднимает на него отчаянный взгляд, затуманенный большим слоем накопившихся слёз, выпадающих из прочных орбит его век. Хёнджину плохо настолько, что хочется вырезать все собственные органы, только чтоб не болело ничего, не разрывалось от обиды и злости на, казалось бы, привычное состояние человека, чья жизнь больше ни с кем не связана. — Детка… — Прекрати, — вновь вздрагивает, дергая непонятно как рукой, лишь бы отвязался, — Не называй меня так. — Но Джини. — До свидания, Джисон. Попытка отвязаться удается только с какой-то по счету н-ой, когда Хван наконец выходит из квартиры, прихватив собственную сумку. Надо же было так облажаться, как минимум, перед самим собой, разрывая всякую связь, чтобы потом наткнуться на собственные грабли и ощутить насколько это больно. Ветер дует сильнее обычного, врезаясь мощными потоками в лицо, полузакрытое черной маской. В наушниках привычная ему лирика на всевозможных языках, разрывающая сознание текстом и, черт, как она так может, даже не прицеливаясь, попадать куда надо? Хван растирает безумно покрасневшие глаза, заставляя их испытывать стресс вновь и вновь, пока ускользнувшие от казни капельки снова катятся к губам, смешиваясь воедино. Хёнджин знает себя от и до, почти не обращая внимания на истекающие веки и опухшие губы, стирая чувства одним рывком рукава своего пальто. «Вот бы возможно было стереть воспоминания так же». Возникает в голове ненавязчивая идея, сбыться которой, увы, не суждено. Эта горечь будет пожирать с головой, укроет невидимой лавиной и похоронит под собой заживо, лишь изредка позволяя забыться за многочисленными эмоциональными масками, когда вновь, сидя за столом у Банчана, он улыбаясь, будет смеяться с происходящего в рандомном шоу под звон бокалов, наполненных классическим виски с колой. — Всё хорошо? Уточняет Крис, в сотый раз обновляя быстро опустевший стакан. — Я в норме, хён. Кивает ему с улыбкой, а у самого внутри бушующий ураган, заглушенный одним из новых «коктейлей». Вновь слышится секундный звон, следом за которым Хёнджин хватается губами за край стакана и вливает в себя почти половину, жадно облизываясь. Банчан молчит, наблюдая как друг забывается в десятом за час стакане виски, увлеченно болтая о фоном идущем шоу. Честно, Крису куда важнее то, что творится на душе у Хвана, но лезть и ворошить прошлое, которое, кажется, Джин пытается забыть, он не будет, не станет доламывать измученную Хванову душу. Может быть когда-нибудь ему и правда станет лучше. Может однажды, неловко встретившись взглядом с кем-нибудь в любимой кофейне он впервые искренне улыбнется, отводя смущенный взгляд в сторону миловидной девушки бариста, выжидающе смотрящей на него с напитком в руках, встанет, чтобы забрать из тонких пальчиков любимый карамельный латте, а подошедший позднее юноша вдруг возьмет у него номер и с этого начнется новая история, позволив наконец-то расправить крылья, ни о чем не сожаления. Хёнджин верит во второй шанс, но в себя он верит с трудом, снова и снова оступаясь на пути к хорошей жизни, когда в голове всплывает до жути знакомая и такая любимая улыбка. Сердце замирает, чертыхается и падает вниз, разбиваясь на тысячи осколков, когда Хван удаляет столь важную переписку, давая возможность себе забыться, но не выходит, ведь вместо помощи, собственные пальцы набирают сообщение, в надежде заставить себя вновь ощущать то позабытое тепло. Если разбить бокал, он с треском разлетится в стороны, подобно распустившемуся одуванчику и воедино, упавшие на землю песчинки уже никогда не получится восстановить, но Хёнджин из тех, кто будет вновь и вновь натыкаться на осколки, но не перестанет собирать остатки вместе, в надежде вернуть привычный образ. Хочется верить в то, что когда-нибудь все плохое забудется и сменится чем-то действительно хорошим, что причиной чьих-то слез станет душевная радость, а горечь Хёнджиновых слез, со временем, превратиться в сладость, которой можно будет наслаждаться и не бояться никаких преград. Надежда, как говорится, умирает последней и вечно молодой душой Хван Хёнджин верит в это. По крайней мере старается.