Во власти зимы

      Акира протягивает руку в приглашающе жесте. — Потанцуем?       Вакаса смотрит на нее с едва сдерживаемым смехом и принимает приглашение, встав с привычной грацией — так, как способны одни лишь коты. В голове лишь пустота и легкий туман: саке сделало свое дело, — и оттого движения получаются слегка неловкие и неуклюжие, но он этого не замечает и кладет руку на талию возлюбленной, начиная покачиваться в такт музыки.       Шаг. Еще один, а после — еще и еще. Они кружатся посреди почти пустой комнаты и не замечают ничего вокруг, смотря лишь в глаза напротив. Желтые — они светятся в полумраке ярко, почти ослепляюще, но Вакаса не может отвести взгляд. Фиолетовые — темноте они становятся настолько темными, что кажутся черными, и Акире нравится.       Она слышит лишь музыку и собственное биение сердца, видит лишь Вакасу напротив и чувствует, как весь мир замирает, пока они двигаются в незамысловатом танце, покачиваются из стороны в сторону, не отрывая взгляда друг от друга, и впервые за долгое — слишком долгое для нее — время ощущают знакомое тепло в груди.       Музыка сменяется на быструю, живую, и их ноги ускоряются следом. Мелодия контролирует каждый шаг, гипнотизирует, вырисовывая в затуманенных алкоголем головах картинку идеального зимнего вечера, и картинка это заставляет улыбаться, потерять даже маленькую ниточку, связывающую с реальность.       Шаг, еще один, а после — пол. Акира едва успевает спасти чужую голову от соприкосновения с полом и ловит во взгляде смех.       — Кажется, нам стоит убраться, — смеется Вакаса, все еще держа руки на ее талии. — Или все-таки оставим на завтра?       — Ты хочешь еще раз упасть из-за бутылок? — Акира спрашивает это почти рефлекторно. Алкоголь не давал нормально соображать, и все происходящее невольно на несколько секунд ввело ее в ступом.       — Ха-ха, справедливо!       Они поднимаются и действительно начинают убираться. Вакаса собирает бутылки из-под сакэ, оставшуюся еду и приводит в порядок комнату, пока Акира моет посуду. Это происходит под все также включенный магнитофон, и туман в голове потихоньку рассеивается, уступая место непонятно откуда взявшемуся желаю обняться — он чувствует, как на душе становится тоскливо, и тянется к Акире. Шея у нее горячая, да все ее тело сплошное пламя, и Вакаса к этому пламени тянется, словно под гипнозом, обнимает, прижимаясь всем телом, и довольно улыбается, когда чувствует, как его обнимают в ответ. Она целует его в макушку, и такой нежности хочется ответить — он немного отстраняется и касается своими губами ее. Зарывается в короткие волосы и отступает, ведет за собой в спальню, прерываясь лишь на то, чтобы вдохнуть немного кислорода.       В комнате темно, и глаза напротив в этой темноте светятся еще ярче, чем раньше. Вакаса вглядывается в них и видит то, о чем еще год назад мог лишь с горечью вспоминать: тепло, которое ни с чем не перепутаешь.       Акира снимает хаори и откидывает в сторону, садясь на кровать — ему приходится поставить колени на самый край, и это не очень удобно, а уж быть выше нее и вовсе странно, но нельзя сказать, что его что-то не устраивает. Вакаса заставляет ее поднять голову, оттягивая волосы все еще зарытой в них рукой, и шепчет в паре сантиметров от припухших от поцелуев губ:       — Можно же зайти дальше?       В ответ лишь тихий смех. Акира тянет его за собой и целует, падая на холодное одеяло — мурашки тут же начинают бегать по всему телу. Контраст между холодом зимы и ее от природы горячей кожей никогда не давал ему покоя, а сейчас и вовсе лишь сильнее распаляет желание.       Вакаса стягивает с себя футболку и отбрасывает в темноту, свободной рукой поддевая и снимая уже чужой топ. Акира не издает ни звука и как никогда послушна. Она невольно вздрагивает, когда он сжимает рукой грудь, и обнимает за шею, зарывается пальцами в его волосы и целует подбородок, а после — губы. Он чувствует в этих касаниях улыбку. Довольную и хищную — ему на мгновение чудится, что даже зрачки у Акиры и те змеиные, тонкие, как аккуратно прочерченная линия.       В такие моменты Вакаса особенно сильно чувствует, что теряет всякий контроль над ситуацией, что в этих отношениях главный далеко не он. Но Вакаса знает: ему не кажется — и ничего не имеет против.       Прижимается ближе, тело к телу, отрывается от поцелуя и тут же припадает к шее. Кожа у Акиры от касаний горячая, с привкусом соли. Он целует каждый ее миллиметр, оставляет метки несильными укусами и смотрит — это что-то вроде игры между ними, двумя хищниками, которых до сих пор боится немалое количество людей, и выигрывает в ней тот, у кого хватает терпения лишь дразнить.       Акира с годами лишь терпеливее, и у Вакасы ни шанса.       Он спускается к ее шортам и почти с раздражением сдергивает их вместе с нижним бельем. Встает коленями на пол и осыпает бедро поцелуями, проводя дорожку вниз. Пальцы касаются клитора, дергают его, щипают — несильно, так, чтобы не причинить боль — и после каждого стона ласково поглаживают. Так повторяется снова и снова: Вакасе нравится, она тоже не хочет завершения.       — Издеваешься… — выдыхает Акира, скалясь.       — Я любя, — фыркает он в ответ и добавляет: — Мяу.       Кажется, она забывает как дышать. Смотрит в прищуренные глаза напротив, на довольную усмешку и то, как он трется о ее кожу щекой, словно кот, выпрашивающий ласки.       В этот раз безоговорочно проигрывает Акира.       И откидывается назад, закрывая лицо рукой. От того, чтобы зажать Вакасу между бедер ее останавливает лишь прохлада вокруг. Двигаться от нее лишний раз не хочется, а сама мысль о том, чтобы коснуться еще не согретого одеяла и почувствовать, как мурашки все бегают туда-сюда, сама по себе вызывает дрожь. Акира терпит. Терпит так, как умеет, и он знает все эти привычки. Вот она кусает пальцы, чтобы заглушить стоны, чувствует, как все сжимается, скручивается там, внутри, невольно дергается от каждого касания холодных подушечек пальцев…       Вакаса нависает, заводя свободную руку ей за спину, и поднимает, пересчитывает каждый позвонок. Целует совсем не дразняще — нежно, едва касаясь пальцами лица. И Акира отвечает. Обхватывает его шею, сжимает волосы, стараясь хоть как-нибудь удержаться и не упасть, не вздрогнуть от контраста между почти ледяными руками и разгоряченным торсом.       Поцелуй длится недолго — у них не хватает дыхание, — и Вакаса касается ее лба своим, не отводя взгляда: он так долго был без этих коротких касаний, что радоваться, как ребенок, малейшей возможности ощутить их.       — У тебя холодные руки, — Акира улыбается, смотря снизу вверх, и это немного странно: обычно все совсем наоборот.       — А ты как всегда горячая.       У Вакасы голос тихий и хриплый: бросить курить он так и не смог, — сердце бьется быстрее от этого хрипа, хотя, казалось бы, уже некуда ускоряться. Акира даже не пытается считать, сколько ударов в минуте, и прижимается сильнее, шепча точно в губы:       — Могу согреть.       — От такого предложения сложно отказаться.       Вакаса прерывается, опуская Акиру на постель, и отходит, чтобы взять презерватив. Они находятся совсем недалеко: в шкафу рядом с кроватью, — поэтому это не занимает большое количество времени, и он вновь пристраивается между ее бедер.       — Готова?       — Угу.       Входит медленно, останавливаясь, стоит лишь услышать удар ладони об одеяло, и ласково гладит. И так до тех пор, пока не входит полностью. Спешить некуда, это не сделает приятно ни ей, ни ему, поэтому Вакаса двигается так, как того желает Акира, ускоряется, а после наоборот — резко замедляется, входя жестче, так, что на их телах остаются красные от ударов следы. И от каждого такого движения она вздрагивает, сжимается вся внутри — лишь сильнее заставляет почувствовать всю себя. Руки уже совсем не помогают сдерживать громкостью голоса — кажется, ее слышит вся округа. И его тоже, потому что сдерживаться невозможно — им обоим сносит голову.       Если бы кто-нибудь знал, как сильно Вакаса скучал по этим горящим в темноте глазам, не поверил бы: у Имауши да кто-то настолько сильное помешательство? Но это не важно, уже не важно, кажется, абсолютно ничего.       Сейчас перед ним лучшая женщина во всем мире, и стоит ей выгнуться, как Вакаса рефлекторно дергается, чтобы поддержать — смех он успешно игнорирует, — а после, не сдержавшись, кусает где-то в районе шеи, чувствуя, как резинка окончательно спадает с волос.       Он вновь двигается и на этот раз уже мало сдерживает себя: резко входит полностью и выходит, оставляя внутри лишь головку, и так по кругу. От такого темпа усталость приходит быстро, но Вакаса чувствует, как все ближе подбирается к пику обоих и усердничает, как и полагается хорошим — хотя бы иногда — мальчикам.       Акира выгибается еще сильнее, и пододеяльник под пальцами трещит от той силы, с которой его сжимают. Она падает на кровать, тяжело дыша, и старается привести дыхание в норму. Вакаса дышит глубоко, проводит одной рукой по волосам, чтобы убрать их, а другой — снимает использованный презерватив.       Они оба ужасно устали, но расслабляться было рано: постель вся мокрая от их пота, да и сами они не сказать, что чистые, так что пришлось подняться и направиться в ванную, благо, дверь в нее есть и спальне.       — Я мыться, — сказал Вакаса и тут же исчез в ванной.       Акира же промычала что-то вроде согласия, продолжая неподвижно лежать, и отдыхала. Помоется она чуть позже, когда будут силы.