Шум и Рыбка

Моросит дождь, но пейзаж за окном не выглядит серым. Трепещущий алыми листьями клён разогнал дворовую скучную муть и теперь делает вид, что он – корабль с алыми парусами, доставивший в унылый провинциальный городок выводок весёлых принцев. Недоверчивые воробьи, правда, чирикают, что неправда это: не был клён ни в каких дальних землях, всё лето прозеленел себе в тихой гавани, заякорив корнями жирную почву. Однако суетливые птахи дальше собственных клювов не видят. Откуда им знать о множественности миров! А между тем лишь в одном из них клён – дерево, в других же – корабль, костёр, юркая лисица, грохочущий водопад, хоровод юных дев в цветах и лентах. Да чем и кем угодно может он показаться. На самом же деле – обычный портал. От стройного ствола отделяется тёмный силуэт. Не особо внимательный наблюдатель примет увиденное за человеческую фигуру. Ничего особенного, выскочил под дождь мужчина – широкоплечий, узкобёдрый, длинноногий. Судя по изящно выполняемым на скользкой от палой листвы дорожке пируэтам – спортсмен, наверное. Или актёр. Задорно торчащие из копны курчавых смоляных волос витые блестящие рожки – деталь сценического костюма, как и топорщащиеся за спиной небольшие чёрные крылья, и словно живущий отдельной жизнью нервно и нетерпеливо хлещущий хозяина по бокам тощий с мохнатой кисточкой хвост. Научились ведь делать! Только ссутулившийся в проёме балконной двери с дымящейся сигаретой в длинных пальцах Ян Нифонтов понимает – никакой это не артист. Конечно, ему – корреспонденту местной газеты – всех чудаков в родном городе и его окрестностях знать положено. Правда, с профессиональной памятью у Нифонтова как раз проблемы – она у него, говорят, «как у рыбки». Но с этой дивной личностью он не по работе знаком. Рога, крылья, хвост – вполне реальные части тела его персонального кошмара, и они неоднократно вблизи рассмотрены и собственноручно ощупаны. У детей нередко бывают воображаемые друзья. А вот у Яна в возрасте лет четырёх-пяти появился воображаемый враг. Мама считала, что у ребёнка богатая фантазия. Несомненно, мальчик вырастет творческой личностью! Отец же (сам личность вполне творческая, известный в городе художник) сердился: мол, мальчишка много врёт и не желает нести ответственность за свои безобразия. Это как раз было совсем не так: Ян говорил правду, да и ответственность нести не отказывался. Терпеливо простаивал долгие часы в углу, колупая обгрызенным ногтем обои; За ужином давился ненавистной пшёнкой, в то время как родители пили чай с тортом «Прага»; заметал щёткой на совок осколки маминой любимой хрустальной вазы; тёр в тазу с мыльной водой изрисованную чёрной тушью белую скатерть с таким усердием, что потом ломило покрасневшие натруженные пальцы. Ян терпел наказания, обидные слова и даже увесистые отцовские подзатыльники, хотя на самом деле все «безобразия» совершались вовсе не им. Исключением была лишь история со скатертью. Однако Нифонтов даже сейчас (не в сопливые пять, а в солидные сорок пять лет) был уверен – картина с мощной средневековой крепостью, сражающимися на мечах рыцарями, королевой в пышной юбке и играющим на лютне музыкантом была бы оценена отцом по достоинству, если бы не уродливая клякса, возникшая совсем не по его вине. Нифонтов не успевает стряхнуть пепел в банку из-под оливок, приспособленную под пепельницу. Недокуренную сигарету выдёргивают из его пальцев и метко швыряют на балкон нижнего этажа. Злополучная банка с жестяным грохотом срывается следом. Эх – снова тётя Маша будет бранить неаккуратного соседа сверху! – Что ты творишь, Шум! – Расслабься! Я соскучился по тебе. Незаметно? – Иди ты… – Да с удовольствием! – не дав договорить, хвостатый-рогатый теснит Нифонтова с балкона в комнату, резко толкает на диван, сам тяжело наваливается сверху, жарко дышит в лицо. – Ненавижу тебя. – Взаимно, моя радость. – Я приму таблетки, и ты исчезнешь, – произносит Нифонтов, сам себе не веря и всё же пугаясь – а вдруг… Шумом прозвала его мама. – Что за шум? – спрашивала обычно она, заглядывая в детскую. Недовольно качала головой, обозревая жуткий разгром. Незваный гость, конечно же, успевал спрятаться. А невиновному Яну снова и снова приходилось «отвечать». На самом же деле маленького хулигана из другого мира звали девчачьим именем Люська. Уже подростком, начитавшись умных статей в отцовском журнале «Наука и религия», Ян задумался – а не Люцифер ли полное имя взрослевшего с ним рядом назойливого вредителя. Спросил – тот только расхохотался в ответ. Люська… Дурацкое старомодное имечко послужило удобной отмазкой, когда Ян стал жить отдельно от родителей и подвергался телефонному контролю. «Сынок, что за шум я слышу: ты что – не один дома?» «Мама, да у меня тут Люська…» Правда, заявившись с проверкой лично, мама в наличии неведомой барышни усомнилась. В комнате царил дичайший беспорядок. Ни одна девушка не потерпит рядом с собой такого неряху, как её сын! Упрёки были обидны и беспочвенны – Нифонтов с детства отличался аккуратностью. Однако стоило ему разложить вещи по местам, как Шум всё разбрасывал, комкал и пачкал рубашки, дырявил джинсы, рвал в клочья разрисованный фломастерами и вывешенный на стену распорядок дня. Так происходило в школьные и студенческие годы, а после Шум нередко развлекался, шаря по его компьютеру. Он мог удалить переписку и скачанные с диктофона записи или насажать нелепых ошибок в текст, подготовленный для отправки Дине – ответственному секретарю газеты. А расписание ежедневных дел он не уничтожал, как прежде, а вносил в него поправки – такие, что сразу и не заметишь, а потом… возьмёшь да и явишься с получасовым опозданием на пресс-конференцию с участием мэра или вовсе пропустишь важную встречу, оказавшись на другом конце города. Ответственный (очень ответственный!) секретарь Дина качала головой, как в детстве мама, и называла Яна за его беспамятство Рыбкой. Нифонтов поначалу обижался (и даже нарыл в сети научные доказательства, что всё это неправда – про плохую рыбью память), а потом привык. Тем более, его сверстница Дина была дамочка хоть и ехидная, но не злая: о мероприятиях многократно напоминала; запятые в его статьях, тяжко вздохнув, расставляла, как надо, дабы не вышло какой двусмыслицы, а подчас и скрывала от главного редактора нифонтовские косяки. Должность корреспондента газеты со смешным тиражом в тысячу двести экземпляров не была пределом его мечтаний. Нифонтову хотелось не статейки о поездке мэра на строительство деревенской школы писать, а создавать бессмертные творения. Что-нибудь про прекрасную, но капризную королеву, храброго рыцаря с заколдованным мечом и весёлого музыканта с чудесной лютней. Тех самых героев, что красовались на фоне крепостных стен ещё на его детских рисунках, в том числе и на безнадёжно испорченной скатерти. Художника из Нифонтова не вышло. Попробуй стань им, когда родной отец ворчит, что ты бездарность, что природа хорошенько на тебе отдохнула. Выучившись выстраивать слова в предложения, Ян повернул свою творческую энергию в сторону героического фэнтези. Читателей на его страничку заходило ещё меньше, чем выписывало газету, но он надеялся, что когда-нибудь их станет больше. С расстановкой запятых и тут взялась помочь ответственная Дина. Нифонтовскую писанину она хвалила. Предлагала, правда, кое-что поменять для большего читательского интереса. Например, отношения между рыцарем и музыкантом не дружескими сделать, а любовными. Ну её, эту королеву с её капризами! Переделывать законченную вещь Нифонтов отказался наотрез, но начал новую, главными героями сделав себя и Шума. Зря. Тот, как явился, сразу схватился за черновик. Читал вслух издевательским тоном, ржал в самых трагичных местах – сволочь. Шума Нифонтов ненавидел безмерно. Знал бы, где растёт сказочный дуб (или всё-таки клён?) с его смертью – разыскал бы, три пары железных сапог стоптав, срубил под корень, сундук расколотил бы в щепки, яйцо – вдребезги. Собственно, средством от его появлений должны были служить прописанные психиатром таблетки. Только вот, попринимав какое-то время лекарство, Нифонтов забросил начатую упаковку, по своему «рыбьему» обыкновению забыв о ней. Ему показалось, что пилюль окружающий мир делался ясным и простым, но при этом бесцветным и плоским. Статьи писались скучные, а фэнтези не придумывалось вовсе. Шум же всё равно вспоминался по любому поводу. Запечатлелся он в памяти Яна навеки, врос в его душу так, что примешься выцарапывать – и не сможешь, больно. Случалось, Шум исчезал надолго. Не из памяти – из реальности. Бывало, пару недель или даже несколько месяцев не появлялся. Во время одного такого весьма длительного – полугодового – затишья заскучавший Нифонтов завязал ни к чему не обязывающие отношения с белозубым смуглым Рашидом, торговавшим арбузами и дынями под его окном. Во время второго – пригласил на свидание Дину. Оба раза ничего хорошего не вышло. Рашид сбежал из нифонтовской квартиры, теряя на лестнице красные мокасины и удивляя соседей позеленевшим от ужаса лицом. Конечно, не Яна испугался – не он здесь злобный шайтан с рогами. А вот Дина, грустно и понятливо поулыбавшись, за чашкой кофе по-венски в уютной кафешке призналась, что понимает: нужна она своему коллеге как задушевная подружка, добросердечная сестрёнка и человек, способный правильно втиснутыми между слов запятыми облагородить его несомненно талантливые, но слегка шершавые тексты. А в качестве любви всей его жизни она не годится, поскольку на эту почётную роль кто-то другой претендует. По тем же текстам очень заметно! – Ведь к кому-то ты испытываешь чувства – верно, Рыбка? – Не те чувства, – буркнул Нифонтов. – Я… его ненавижу, Дин! – За что? – уточнила она. – Любить ведь можно просто так. А для ненависти, знаешь ли, нужна причина. Причина?.. В детстве подбивал на всяческие пакости, уверяя, что это весело. В юности довёл до психушки. А главное… – Не появляется уже шесть месяцев, четыре дня, восемь часов и двадцать минут… двадцать одну минуту. – С ума сойти! – ахнула Дина. – Не такой уж ты, оказывается, и беспамятный, Рыбка… Утром клён под окном перестаёт напоминать корабль под алыми парусами. Он теперь и на клён не похож – яркая листва опала; он такой же мокрый, скучный, неприглядный, как и остальные деревья. Воробьи куда-то спрятались. Небо хмурится, роняя на сырую землю первый снег. Нифонтову хочется курить. И крепкого горячего кофе. И головокружительных объятий, страстных поцелуев, которых вроде бы много было минувшей ночью, но – не хватило. Только вот кончились сигареты, на дне банки с чёрно-зелёной наклейкой лишь коричневая пыль, а постель его пуста и холодна. Шум ушёл. А, может, и не приходил вовсе – приснился, примерещился? Наверное, сложилось бы всё у них по-иному, окажись тот не демоном из другого мира, а мужиком с соседней улицы. Да, труднее бы жилось, но как-то… по-настоящему, что ли. Кажется, вспылив, сказал об этом ночью. Кажется, Шум обиделся. – Ненавижу! – цедит сквозь зубы Нифонтов. В редакцию не обязательно идти: дистант – удобная штука. Задания он получает по телефону, готовые статьи отправляет электронной почтой, зарплата приходит на карту. Однако Нифонтов всё же набрасывает пальто на плечи и выбирается из дома, предвкушая кружку растворимого кофе из рук заботливой Дины и перекур на общей лестнице в компании пожилой бухгалтерши из соседнего офиса. По пути он извиняется перед тётей Машей за упавшие на её балкон окурки и немного успокаивается, услышав в свой адрес почти нежное: «Охламон!» – могло быть и хуже. Дина едва не аплодирует его приходу. – Ты экстрасенс, Рыбка? Только хотела тебе звонить, а ты тут как тут! Нужно взять интервью у Людвига Шумского, это режиссёр из Москвы, приехал в наш город, набирает учеников в театральную студию, – тараторит она. В жёстких курчавых волосах сбежавшего в благословенную провинцию от столичной суеты режиссёра заметны тающие снежинки, но отнюдь не витые рожки. Широкая чёрная куртка надёжно скрывает от посторонних глаз сложенные крылья и завёрнутый вокруг талии хвост. Впрочем, возможно, человеческий вид Людвига – это иллюзия. – Ненавижу тебя, Шум! – яростно выдыхает Нифонтов. – Взаимно… Рыбка, – хищно ухмыляясь, откликается тот. – О, так вы знакомы, мальчики! – восхищается Дина. – Так… Вот ключ от кабинета, кофе, чайник, диктофон, влажные салфетки. Остальное нужное у вас есть – да, Людвиг? Э-э-э, я про печенье к кофе, если что. Пойду, пожалуй, прогуляюсь. Но к семи вечера интервью должно быть у меня в почте, Ян!