Homesick

Через восемнадцать месяцев и три тысячи миль Чаки едет в Эл-Эй на Рождество. Уилл переехал, а Чаки остался в Бостоне, потому что, господи боже, что, блять, ему ещё было делать? Но он поехал в том году на Рождество в Калифорнию. Тогда это казалось хорошей идеей. Уилл купил билет; так и должно было быть, иначе Чаки провёл бы каникулы, напившись вусмерть с ребятами, как обычно было в День благодарения, его собственный день рождения, день рождения Моргана, день рождения Билли, как на каждые долбаные выходные, но билет пришёл по почте однажды утром, конверт, покрытый дерьмовым почерком Уилла, и Чаки знал, что не может протестовать. Он знал, что не стоит пытаться, если уж честно; Уилл скомкал бы все его жалобы в большой метафорический ком и перевернул бы всё сказанное с ног на голову, так что Чаки не смог бы даже парировать, поэтому он смотрел на то, что едет туда, как на что-то вроде одолжения. До тех пор, пока он повторял себе, что не просил об этом, что Уилл хотел этого больше, чем он сам, всё было охрененно легко. К тому же, этот жмот засунул его в долбаный аэробус. И, чёрт, очевидно, Чаки отплатит ему, чего бы ему это ни стоило. Просто Уиллу не обязательно это знать. Он никогда не летал раньше на самолете, и просто превратился в долбаное изваяние, сжимая подлокотник половину гребаного пути, стараясь не пялиться в окно на бесконечные облака, которые казались непостижимо неправильными, если смотреть на них с этой точки. Он слегка перебрал, пристал к бортпроводнице (история, которую он рассказал позже, звучала лишь немного менее вопиюще катастрофичной, чем было на самом деле, наверное, потому что уже успело пройти время для того, чтобы Уилл не смог разглядеть правду среди его лжи), и поговорить со стариком в потрепанной куртке Ред Сокс* намеренно не про Сокс. По его словам, у него была дочка и двое внуков на западе в Сан-Франциско, он не видел их шесть лет, и Чаки сидел с кислым лицом и ничего не мог с этим поделать, пока парень отстегивал денежки за ещё одну порцию водки, и они выпили её, произнеся тост, который он забыл к тому времени, как они приземлились. Что-то в этом парне и их разговоре беспокоило Чаки, и дело было не в выпивке, а чёрт знает в чём. В аэропорту он поймал такси — вообще-то, это было всё, что он мог сделать, потому что не позвонил перед тем, как приехать, и на самом деле Уилл и не просил его сделать это. Он дал водителю адрес, который скопировал с лицевой стороны конверта, в глубине души смутно надеясь на то, что это не было адресом его рабочего офиса, иначе бы он оказался в полной жопе, учитывая, что ему едва хватало денег, чтобы расплачиваться за новенький мамин диван, не говоря уже о паршивом номере в отеле в Лос-Анджелесе. И всю дорогу он болтал с таксистом, не заботясь о том, что выходит из его рта на автопилоте, пока он сам таращился из окна, похоже, на третий город, который когда-либо видел в жизни, и то только благодаря тому пиздецки дермовому проигрышу на Янки Стадиум, который совпал с вечеринкой по случаю помолвки его кузена из Нью-Йорка. Был закат, или что-то вроде, и он сидел в тачке, слеповато щурясь на солнце и пытаясь, как ни странно, не звучать охуительно нервно, как будто мнение водителя о нём и его ситуации правда что-то, блять, значило. Это было не так, но он не хотел думать о том, что почему-то боится увидеть Уилла. Он не хотел думать о том, что нервничает. В итоге он оказался там, сидя на заднем в такси посреди тухнущего снаружи света около небольшого домишки в пригороде, где все машины казались точными копиями друг друга, чуть-чуть отличающимися по цвету; блин, да сами дома тоже выглядели одинаково, в нелепом псевдо-испанском* стиле домиков, построенных по номерам из Лего, и ничего из этого не выглядело в духе Уилла. И Чаки тоже; он оплатил за проезд, ругаясь и хмурясь от вида пустеющего бумажника, и стоял на тротуаре в потрепанных джинсах и поношенных старых ботинках, которые таскал на работу, и пялился на женщин в кардиганах и пуловерах, идеально подходящих друг другу по цвету* с жемчужными серёжками и их детками* и надёжными семейными автомобилями, и, честно говоря, впервые не находил подходящих гребаных слов. Он просто пошёл по дорожке к дому, закинув на плечо потёртую старую сумку и хмурясь на новенький Лексус, мимо которого проходил. Блядский Лексус, Господи боже. Он постучал в дверь и обнаружил, что молится гребаному Богу в надежде на то, что это всё не какая-нибудь изощренная шутка. Нет. Хотя, может, и она, потому что тридцать секунд спустя Уилл стоял у двери в мятом костюме, дергая галстук, пока смотрел на Чаки со странной, немного нерешительной ухмылкой. — Значит, ты приехал, — было его поразительно бесполезным началом. — Отличный способ объявить чертовски очевидные вещи, гений, — было слишком заумным ответом от Чаки, и его голосу не хватало жизнерадостности, чтобы не звучать похожим на жалобу. И какое-то мгновение они стояли так на пороге с повисшей между ними паузой в тишине, которая казалось какой-то тяжёлой, чего никогда не было раньше, пока Чаки перекладывал сумку из одной руки в другую и не пытался скрыть то, как оглядывает дом с лёгким недоверием. — Ты идёшь? — спросил в конце концов Уилл, вероятно, потому что ему было нечего ещё сказать, кроме этого. Чаки попытался в ответ улыбнуться — и не был уверен, что у него это получилось — и кивнул, зашёл внутрь и пошёл следом, стоял на кафельном полу и знал, что тот был до боли хорош для его древних ботинок. Повсюду стояли полки для книжек, везде, в каждой комнате, набитые, до чёртиков переполненные; в гостиной был кофейный столик с огромной стопкой бумаг и папок и пустыми бутылками от пива, коробка от пиццы. Но под всем этим было совсем немного того, что было похоже на Уилла. Чёрт, сам Уилл даже не был похож на себя. — Милое место, — произнёс Чаки, опуская сумку в коридоре. Он сказал это с таким же фальшивым энтузиазмом, который испытывал по этому поводу. Уилл кивнул. — Ага, — сказал он. — Скайлар всё украшала. И Чаки кивнул в ответ. Ему не нужно было быть долбаным гением, чтобы понять, что она ушла; это было видно по беспорядку, по мусору, по тому, как диванные подушки лежали не так, как должны лежать. Это можно было понять по меню кухни на вынос, разбросанных по всей стойке, которая была наполовину покрыта пеплом от сигарет, по тому, как Уилл предложил ему кофе после того, как закончили крутить «Замечательную поездку»* и размешал в нём сахар ножом для стейка. И вот это был Уилл. Чаки почти начал задаваться вопросом, изменилось ли что-то, кроме места и времени. Он почти начал. Потому что изменилось, конечно. После они сели за кухонный стол, немного поболтали, разговорились. Уилл чертовски ненавидел свою работу, знал, что она была довольно бессмысленной, прощупывал местных хэдхантеров, чтобы найти что-то с графиком получше, где не надо было каждый день таскать галстук и, может, где ему было бы интересно хоть в какой-то степени вместо того, чтобы нагонять на него смертную скуку с пугающей регулярностью. Чаки всё ещё работал на стройке. Уилл просто снимал дом, давая закончиться сроку аренды, прежде чем уехать в город от восемнадцатимесячных воспоминаний о Скайлар. Чаки всё ещё жил со своей мамой. — Ещё недолго там будешь, верно? — спросил Уилл на это, почти равнодушно, почти небрежно, и Чаки просто улыбнулся и спросил, есть ли у него пиво. Конечно, у него было пиво. Уилл поцеловал его этой ночью, позже, когда они оба были уже наполовину пьяными. Это не было совсем неожиданным, хотя и не случалось никогда раньше — просто существовали такие вещи, которые понимал Чаки, которые не понял Уилл, и, наверное, никогда бы не смог понять, странная сраная чуйка, которая включалась, когда речь шла о его лучшем друге, которая помогла ему обернуться к Уиллу и за фасадом Лучшего Друга разглядеть спрятанный под ним слой Чего-то Ещё. Поэтому он позволил ему, не оттолкнул от себя и, возможно, немного подался ближе, действительно посасывая свою нижнюю губу после того, как Уилл отстранился. Он кивнул, когда Уилл произнёс извинения, полностью всё понимая. Он позволил Уиллу отойти от этого, позволил ему отдалиться, как будто этого никогда не происходило, пока они сидели на диване и до двух часов ночи смотрели глупые ситкомы и спортивные новости, пересказывая друг другу все старые истории и заполняя пробелы новыми с пивом в руках и улыбками на их лицах, которые были не совсем вынужденными. Затем он забрался в кровать в гостевой комнате и задумался, какого хрена он там делает. Утренний разговор — Чаки, стоящий у кухонной стойки в своих боксерах и халате Уилла с кофе в руке, Уилл — в одних штанах от пижамы, которая ему не подходила — начался с насчёт прошлой ночи… и закончился ещё одним поцелуем, в котором Чаки поставил кружку и чуть не промахнулся мимо стойки. Бледная кожа Уилла под ладонями Чаки была тёплой и всё ещё исполосованной тут и там следами от смявшихся простыней, и его рот был на вкус как странная смесь слишком крепкого кофе и отбеливающей зубной пасты, которая почти щипала на языке, но это было нормально, это не было неожиданным. Руки Чаки оказались в волосах Уилла ещё до того, как он это осознал, и когда они разошлись, чтобы глотнуть воздуха, когда Уилл опять извинился, но сам не отошёл от него назад, Чаки просто сильнее сжал пальцы и потянул и приподнял брови. Уилл оцепенел лишь на мгновение, затем усмехнулся, покачал головой и назвал его засранцем. Они поцеловались опять и Чаки не сказал нет. Нет просто не казалось таким сильно важным. Они трахнулись, конечно же — не в этот же день, а на следующий, в полдень Сочельника. Уилл умничал так долго, как мог, пока Чаки кривил рот в не совсем многострадальной улыбке и оставлял поцелуи на головке его члена, дразня её кончиком языка, и абсолютно не задавался вопросом, был ли это первый раз для Уилла со времён Скайлар. Вероятно, был. И после этого они трахались лицом к лицу, в полушаге от откровенной неловкости, растянувшись на кровати в комнате Уилла поверх скомканных простыней. Уилл прикусил губу, его руки скользнули по потным предплечьям Чаки, и Чаки медленно толкнулся в него, держась за основание своего члена до тех пор, пока не оказался внутри него, задыхающегося, до упора. Уилл время от времени встречался с ним взглядом, когда они двигались вместе, когда сжимался вокруг него — быстро, но хватало и этого. Чаки кончил в него с рваными, сбивчивыми толчками, внутрь смазанного презерватива с два месяца как истёкшим сроком годности, который был уже третьим в пачке из десяти штук, и даже после того, как они закончили, и он держал пачку салфеток в руке, чтобы вытереть горячие брызги спермы Уилла с его живота, Чаки не спросил, куда делись те две штуки. Он не спросил, когда. Он не был уверен, что хотел знать. Было хорошо, подумал Чаки, когда натянул джинсы и вернулся обратно в комнату для гостей. Во второй раз было ещё лучше, чуть позже, с не меньшей неловкостью, как и в третий, но всё равно опять было как-то лучше, может быть, это было связано с практикой, но, впрочем, может и нет. Чаки принял душ, когда его вырвало в туалете примерно после полуночи. Он прекрасно понимал, что им не стоит этого делать, но после этого постарался выбросить такие мысли из головы. Уилл не проснулся или, по крайней мере, не услышал его. Могло быть и хуже, решил он и вернулся в кровать, пытаясь заснуть. На Рождество были улыбки, безуспешная попытка что-нибудь приготовить, которая закончилась спешным тушением горящей сковороды и последовавшими за этим сэндвичами с майонезом и тунцом перед теликом, и обмен подарками, который не имел смысла, потому что Уиллу не нужен был новый свитер с логотипом Сокс, а Чаки вообще-то уже восемь месяцев не носил спортивные костюмы с тех пор, как какая-то девчонка из Гарварда в Кембридже, которая напомнила ему Скайлар — хотя бы чисто по внешности — заметила, что он выглядит в них как чёртов придурок. Они выпили немного пива, Уилл оседлал его на диване, как будто это было охуенно естественно, и к девяти они оказались в кровати. Уилл отсосал ему, и он наблюдал за тем, как он делает это, за губами Уилла вокруг своего члена, тем, как его язык дразнит головку, за красным лицом, сбившимся дыханием. Уилл трахнул его и Чаки кончил с криком, голос как обычно сломался, одна нога обвивала Уилла за талию. Он нашёл это странно забавным, — когда они лежали после этого плечом к плечо, бедром к бедру, — что он использовал за четыре дня со своим бывшим лучшим другом больше презервативов, чем за то время, пока его не было. Когда он сказал Уиллу о том, что его так до усрачки развеселило, он пропустил «бывшим». Он заснул с этим словом, застрявшим где-то у себя в горле, чувствуя себя чертовски близко к тому, чтобы им подавиться. В следующие дни они вошли в странный ритм, такой же, как и обычно, но в то же время совершенно другой, это ощущение изменило всё, что их окружало — появилась собственническая хватка пальцев Уилла вокруг его запястья, член Уилла, прижимающийся к его ягодицам, пока они моются. Они пили и смотрели телевизор, разговаривали, ходили за бургерами, смеялись и целовались и даже нашли бейсбольную площадку однажды ночью и тренировались в подачах как идиоты, проторчав там больше часа. На шестой день Уилл потащил его на экскурсию, потому что, видимо, это казалось важным; Чаки позже спрашивал себя, не значило ли это то, что Уилл знал, что произойдёт, даже раньше него, но быстро отмёл эту идею. Уилл не имел и понятия. Несмотря на весь свой ум, Уилл не мог понять, что это просто не сработает. Он всегда отказывался называть себя тупым, но это правда было не из-за какого-то самомнения или реального ощущения того, что он был лучше, чем казался на первый взгляд; это было потому что он действительно не был тупым, просто обычным, особенно в сравнении с Уиллом. Он был среднестатистическим белым американцем лет двадцати с небольшим с обычными заморочками и обычным бюджетом и ему было некуда идти в жизни, кроме как, блять, прямо по дороге, которая брала своё начало и конец в Саути, независимо от того, какие мелкие отклонения от маршрута он мог бы сделать по своему пути. Он никогда не был таким, как Уилл. И не имело значения, что Уилл мог или не мог подумать, Калифорния просто не была тем местом, где Чаки мог бы надолго остаться — тут он был чужаком, не мог отчалить из Бостона и оставить всё это позади из-за какой-то фантазии о лучшей жизни, как Уилл, потому что именно этим это для него и являлось: фантазией. Он бы нашел какую-нибудь работу, возможно, на стройке, и был бы Тем Парнем Из Бостона, может, завёл бы пару друзей, но когда бы он приводил их в гости, там был бы Уилл в своём долбаном костюме в прекрасной квартирке, к которой такой человек, как Чаки, совершенно не подходил. Или, может быть, Уилл знал парня, который знал парня, который мог устроить его на какую-нибудь непыльную офисную работенку в то место, в котором точно бы стоял кулер, имелась именная парковка и сраный галстук, и это тоже бы никуда не годилось. Чаки едва закончил старшую школу и не собирался возвращаться к этому дерьму теперь. Он знал своё место. Уиллу стоило знать, что ничего не сработает. Он сидел в такси и ехал обратно в аэропорт прежде чем смог осознать это и даже не сказал до свидания. Он уехал вот так не для того, чтобы доказать что-то — он просто не мог подобрать слова для того, чтобы сказать, что ему жаль, что он был таким же, как обычно, и не знал, как стать больше. Он не мог сказать, что не может быть запасным планом Уилла, его спасательным одеялом, частичкой дома. В конце концов, этот новый слой поверх их разрушенной дружбы в итоге был просто своего рода уязвленным отчаянием. Ошибкой. То, что они оба играли в любовников, было чёртовой шуткой. Поэтому он ушёл, не оставив записки, и говорил себе, что не чувствовал никакой вины. Уилл в итоге ничего не поймёт; он увидит в этом ещё одно предательство, может, устроит разгром и ввяжется в драку с каким-нибудь парнем у бара, но всегда найдётся кто-нибудь, кто его выручит и придёт на помощь, просто это будет не Чаки, потому что Чаки ехал домой. И Уилл будет просто пиздец как взбешен, но он это переживёт. Чаки знает, что больше никогда не увидит его. К тому времени, как действительно осознал это, он уже был в самолёте, летевшем обратно в Логан: что-то щёлкнуло, и беспокойство, которое он чувствовал практически каждую долбаную секунду, пока он был там с Уиллом, начало обретать какой-то внезапный, болезненный смысл. Он думал о том парне, старике, которого встретил в самолете по пути туда, чуваке в куртке Сокс с двумя внуками, живущими в Сан-Франциско. Чаки заказал себе водку и задумался об этом, лениво листая какой-то автомобильный журнал, который взял на стойке в аэропорту Лос-Анджелеса, смутно осознавая, что ему серьёзно нужны очки, но скорее всего вместо этого он просто станет избегать чтения в такой же депрессивной манере, которая была свойственна его отцу, и Уилл за это сдерёт с него шкуру. И тогда он всё понял. Он думал, что это потому, что он не мог представить себе шесть лет без того, чтобы не видеть Уилла, думал, что шесть лет, когда между ними три тысячи миль и целая сраная страна — это убийственная смесь пространства и времени, которую он едва мог себе даже представить, и что не хотел и пытаться. Правда была ещё хуже и в чём-то лучше, в чём-то пустой, в чём-то мучительной — и больше потому, что, как оказалось, должно было пройти шесть лет, а не только те восемнадцать месяцев. Он должен был уйти до этого срока. Или раньше. Или не появляться. Наверное, не появляться. Ему вообще не стоило туда ездить. Он говорил себе, что поедет туда, попрощается и облажался и уехал, даже не сделав этого. Надо было никуда не идти. Надо было вообще изначально не открывать этот чёртов конверт, надо было отправить его обратно или спрятать его в дальний угол своего шкафа вместе со всеми фотками и расписаниями матчей, которые он хранил с игр в Фенуэй парке. Никто никогда не называл его мозгом их пары, но ему правда стоило знать это. Наконец вернувшись домой, он сунул конверт в шкаф, затем закрыл крышку коробки и запихнул её обратно под кучу старых джинсов и бейсболок, которые не носил уже много лет. Он криво улыбнулся, присоединился к парням, пьющим в обеденном зале, закинул ноги на стул, который пустовал последние восемнадцать месяцев, и взял себе пиво. И он сказал себе, что это чертовски плохая идея — оказаться в стельку пьяным, когда утром ему нужно быть на работе, но знал, что всё равно это сделает, потому что, если честно, забыться на какое-то время казалось бесконечно лучше какой-то другой альтернативы. Он скучал по нему. Он знал, что всегда будет, но знал, что ему, блять, стоит держаться подальше. Они оба ошиблись. Уилл прислал ему билет в один конец. И Чаки оплатил дорогу обратно.