До восемнадцати

«Поздний вечер из окна на кухне тени зажигают свет. Сколько ни пытался разобраться в людях, я устал, отец. На моем пути встречалось много — разные все, У каждого здесь своя правда, свой Бог и свой цвет. Но как правильно жить, я так и не нашел ответ.»

(Макс Корж — 2 типа людей)

[До восемнадцати]

      Саске всегда отличался излишней наблюдательностью и подозрительностью. Его глаза были зоркими и проницательными, они видели всю ложь и иллюзию. Сарада, как его единственный ребенок, страдала от этого больше всех. Она не могла скрыть от отца свое плохое настроение, начало менструации, слезы и обиды. От Саске не укрылось и то, когда она впервые попробовала сигареты и алкоголь, за что он применил строгое, но справедливое наказание. Он бы никогда не сделал больно своей девочке, буквально вымученному ребенку, цена которому была жизнь его жены.       Саске проснулся около четырех часов утра, услышав неряшливые и грузные, как для шиноби, шаги, отяжеленные кусками вязкой грязи. На улице во всю шел ливень, прибивая листья деревьев к окну. Учиха с недовольством и легким чувством раздражения стер остатки сна с лица, пройдясь ладонью по отросшей щетине. Тот, кто спешно приближался к дому, пожалеет о том, что нарушил его сон.       Когда взвизгнула ручка входной двери, он поразился наглости чужака. Саске вскочил, спускаясь по лестнице на первый этаж. Он распознал едва мигающую чакру дочери прежде, чем она успела повернуть за угол прихожей. Сарада выглядела жутко уставшей, грязной и измотанной. Мокрые черные волосы свисали сосульками, с одной стороны слишком рваные и неровные. Саске с болью в сердце вспомнил треклятый экзамен и распавшиеся розовым веером волосы Сакуры на холодной земле. — Сарада?       Девочка подняла на него стеклянные глаза с полопавшимися в них капиллярами. Она слишком устала, чтобы выяснять отношения с отцом и слушать его недовольство. — Я дома.       Саске заметил, как Сарада спустила с плеч рюкзак одной рукой, второй плотно придерживая бок. — Ты ранена?       Он в тысячный раз жалел, что отказывался от предложений Сакуры научить его хотя бы базовым навыкам ирьенина. Сейчас бы он без особых усилий помог своей дочери, не дожидаясь, пока госпиталь Конохи откроет свои двери. — Я разберусь, пап.       Сарада ранила его каждый раз, когда бросала неосторожные, резкие фразы. Он верил в то, что его ребенок мог быть вполне самостоятельным и ответственным. Но также он знал, что сам в ее возрасте часто не уделял должное внимание ранам, после чего с недовольством разглядывал уродливые рубцы по всему телу. — Сарада, стой.       Он не мог позволить ей так просто игнорировать его. Саске осторожно дотронулся до ее промокшего плеча. — Покажи рану.       Сарада тяжело выдохнула, с раздражением дергая вниз застёжку красного короткого ципао. Она заранее знала, что отец будет излишне суетиться с ней.       Нежная бледная кожа была поражена бордовым разрезом. Сарада в полевых условиях наспех нанесла антисептическую мазь и наложила повязку, которая несколько раз успела вымокнуть насквозь. У нее не осталось чакры, чтобы залечить себя должным образом, и слишком устала, чтобы дожидаться очереди в военном госпитале. — Пойдем в ванную, я обработаю.       Саске корил сам себя, что вообще позволил Сараде стать шиноби. Она могла бы быть ирьенином в пределах Конохи, под его чутким присмотром. Потом бы она обзавелась семьей и уже точно осталась дома.       Но это была Сарада. Самодостаточная и упрямая Сарада, рвущаяся в бой, желая доказать, что она чего-то стоит; что она может прорасти даже в тени своего великого в мире шиноби отца.       С новой стерильной повязкой Сарада чувствовала себя намного лучше. Также забота отца всегда была чем-то, от чего хотелось отмахнуться, но в то же время напоминала, что у нее есть дом и родной человек. Никто не понимал ее так, как наблюдательный и чрезмерно чуткий к ней Саске. Она росла в исключительной опеке и трепете, привыкнув к тому, чтобы быть лучшей во всем. Это делало ее жизнь немного сложнее.       В ее комнате все было на своих местах, потому что Саске уважал ее личное пространство, не позволяя себе сдвигать вещи дочери и на миллиметр даже при уборке. Также он не понимал такое пристрастие к розовому, когда дело касалось девочек. Стены, занавески, мягкий ковер возле кровати, постельное — всегда были приглушенных пастельных оттенков, в основном фиолетовых или бежевых, в любимых цветах Сарады.       Сарада с умиротворением окинула комнату взглядом, до нее наконец-то дошло понимание. Она дома.

[До восемнадцати]

      После завершения отношений, не столь важно, с партнером или другом, довольно сложно начать доверять снова, привязываться, открываться. Отношения Саске с женой оборвались при исключительных обстоятельствах. Поэтому более десяти лет он даже не допускал мысли о другой женщине, хоть и понимал, что в его ситуации руководствоваться порядочностью и верностью было бы глупо. Он должен был восстановить клан, завести хотя бы двоих детей.       Но его дочь уже взрослая. А он так и не решился на новые отношения, даже на мимолетную близость, которая бы не значила для него ничего, кроме способа рождения новой жизни.       Сараде исполнялось шестнадцать лет через несколько дней. И Саске решил, что ему есть, о чем с ней поговорить. На взрослые и серьезные темы, в которые он так не хотел погружать своего ребенка. Например, о том, что у нее нет выбора, становиться матерью или нет. Она обязана.       Саске не знал, как отреагирует девочка-подросток на очередной разговор, где будет фигурировать ограничение ее свободы и желаний. Сарада была во многом похожа на него, переняв некоторые повадки и привычки. Сакура много рассказывала ему о наследственности когда-то. Поэтому он не задавался вопросом, почему их дочь такая упрямая и непреклонная. Она даже более властолюбивая и азартная, чем он или Сакура. — Она возненавидит меня.       Саске позволил себе новые отношения с кем-то. Да, они были совсем неравными. Девушка оказалась намного моложе него, хотя это не более, чем стечение обстоятельств. Он не знал, что его привлекло в ней. Возможно, она была чем-то похожа на покойную жену, возможно ее характер просто не доставлял ему проблем. Саске знал, что это удобный вариант. У него нет и не будет таких чувств больше ни к одной женщине. Он слишком закостенел, чтобы влюбиться.       Саске чувствовал себя дураком. Что он скажет дочери? Нет, это не будет глупая фраза из сериала «Знакомься, это твоя новая мама». Но если не это, то что? Как он должен представить женщину, которая вроде как нравится ему? Которая больше всех похожа на что-то подходящее и приемлемое из всех тех, кто есть вокруг.       Опасения Саске подкрепились словами Наруто. Он, честно говоря, опешил, когда узнал. Наруто испытал сначала что-то вроде смятения, потом негодования, а после пузырящейся злости. — У тебя после сорока кукуха поехала? Ты мудак, Саске! Она на двадцать лет младше тебя. Это отвратительно. — Какое тебе дело до ее возраста? Я не ориентировался на это, если тебя это успокоит. — Меня уже ничего и никогда не успокоит. Я был искренне рад, когда узнал, что ты позволил себе найти кого-то. Но я не думал, что ты найдешь себе… Называй ее как хочешь, но она ближе по возрасту к твоей дочери, чем к тебе. Я осуждаю тебя за это.       Саске ощутил значение слова «кризис».

[До восемнадцати]

      Со временем Сараде удалось усмирить бушующие гормоны, эмоции и амбиции. Она научилась справляться со вспышками агрессии, понимая — нельзя делать близким больно. С очередной весной к ней пришла влюбленность. Совершенно чистая, пронзающая и бурлящая противными бабочками в животе. Ее распаляли те неправильность и противоречия, которыми был опоясан объект ее любви.       Гражданский.       Стыд и позор для шиноби.       Позор для такого, как Учиха.       Саске мог гордиться своей женой. Пусть Сакура и была выходцем из гражданской семьи, она все же взяла на себя бремя и сложность жизни наемника. Она была на особом счету у такой значимой фигуры как Цунаде Сенджу. Сакура являлась исключением.       Сарада же не могла выделить ни одного значимого качества, за которое мог бы зацепиться привередливый отец. Обычный гражданский парнишка, который смотрел на нее с теплом и безукоризненной добротой. Он смотрел на нее с восхищением, но в то же время был недоступен. Его мать-куноичи забрала Четвертая мировая война шиноби, поэтому он презирал все и всех, кто был причастен к насилию. — Сарада, ты просто замечательная, но ты и сама все знаешь. Я птица не твоего полета.       Это было последним, что он сказал ей. Он просто списал все на то, что это он не подходил ей. Не подходил по происхождению, по статусу, даже по характеру был слишком мягким для мужчины.       Все ее мечты и надежды разбились вдребезги в семнадцатый день рождения. Голос отца зазвенел где-то в ушах: — В этом году я начинаю искать для тебя подходящую пару. К восемнадцати ты должна выйти замуж.       Саске знал, какую боль причинял дочери, но ничего не мог с этим поделать. Судьба была жестока к его семье, растерзав ее на кровавые трупы. — Так нечестно, ты даже не оставил мне выбора!       Сарада все еще пыталась бороться за свое женское счастье, за свободу. — Если ты предложишь кого-то достойного, то я не скажу и слова против. Ты знаешь мои требования, совсем не обязательно выбирать из очень влиятельных кланов, сейчас это уже не имеет никакого значения.       Сарада была благодарна лишь за то, что эта новость не стала чем-то неожиданным. Саске подготавливал почву с шестнадцати лет. — А ты не думал о том, что я, может быть, не хочу детей?       Такого разъяренного и разочарованного взгляда Сарада никогда не видела. Она знала по слухам о том, каким Саске был жестоким, жестким и безжалостным. Он, безусловно, был довольно мягким с ней, но только до некоторых моментов.       Саске неспешными, но тяжелыми шагами приблизился к дочери, из-под рваной челки посмотрев на ее опущенное лицо сверху-вниз. Он осторожно коснулся девичьего подбородка, приподнимая его. — Я не хочу больше слышать что-то подобное. Ты поняла меня, Сарада? — Учиха не мог справиться с негодованием. Он разочаровался в самом себе, в очередной раз причиняя боль и страдания своему ребенку. — Да, отец.       То, как она назвала его, было похоже на то, как Саске сам когда-то обращался к Фугаку. Он вкладывал в это обращение весь страх и уважение. Но никогда не хотел, чтобы Сарада испытывала к нему такие противоречивые чувства. — У тебя еще есть время. До восемнадцати.       Саске погладил ее по черным шелковистым волосам, как бы извиняясь за грубость. Сарада была его последней надеждой.