Baking like a chef

Л/И смотрит ошарашенно на двухъярусный торт на серебряном блюде в руках Феликса. Шоколадный декор делает его похожим на помпезное готическое здание, а мысль о том, чтобы съесть такую красоту, кажется кощунственной. — Это… это ты испек? — спрашивает Л/И, когда молчание становится слишком уж долгим. Феликс кивает и улыбается. — Ты испек его для меня? Он кивает снова, а Л/И забирает у него торт, как будто хочет присвоить то, что по праву принадлежит, хотя на самом-то деле просто не может и дальше смотреть на Феликса с такой тяжестью. Торт огромен, и у него дрожат руки. Л/И героически избавляет его от такого веса и ставит блюдо на стол. Аккуратно, ведь жалко повредить такую красоту. — Тебе нравится? — спрашивает Феликс. — Для меня никто никогда ничего не пек, — признается Л/И. Опирается бедром о столешницу: ноги чуть не подкашиваются от нахлынувших чувств. — Я хотел тебя порадовать, и выпечка показалась мне хорошей идеей. — Меня в жизни мало кто хотел порадовать, — пожимает плечами Л/И. Феликс улавливает грустные нотки, хмурится — очаровательно хмурится — и берет Л/И за руку двумя руками. Какие же они теплые и нежные — спятить можно. — Я все время хочу тебя радовать, — шепчет он проникновенно, и его глубокий низкий голос будто захватывает в плен, или в болото засасывает — не выбраться, не спастись, можно только погружаться все дальше, в глубины этого голоса, сходя с ума, но с чувством сильнейшего удовольствия. У Л/И слов не находится. Невозможно не испытывать благодарности к этому лучистому человеку, который так искренне хочет порадовать. В его искренности сомневаться не приходится. Л/И улыбается и сгребает Феликса в охапку. Тот целует в шею — так нежно, легчайшими касаниями. — Ты хорошо пахнешь, — говорит он. Сам же пахнет и выглядит, как катастрофа на кухне: весь в ингредиентах для торта и в ореоле запаха выпечки. Что может быть лучше, скажите на милость? Теплые руки Феликса заползают под футболку, немного щекотно, и это ощущение близости, когда он у тебя под одеждой… Завораживает. — Отлепи меня от себя, — басит Феликс, — иначе торт мы попробуем нескоро. Л/И не может сказать наверняка, хочет ли выполнять его просьбу. Предпочесть Феликса торту — так заманчиво, но он ведь старался! Он — воплощение заботы, порадовать хотел! Поэтому Л/И решительно отстраняет Феликса от себя. Они отрезают по увесистому куску, и Феликс перекладывает все шоколадные завитушки в тарелку Л/И. — Ну что ты творишь? — Л/И берет одну завитушку и подносит к губам Феликса. Она исчезает в его рту по чуть-чуть, по мере того, как он ее понемногу сгрызает, а на пол сыплются кусочки шоколада. А потом Феликс делает то же самое: кормит Л/И шоколадом, и уже Л/И сорит, клятвенно обещая себе, что подметет. Феликс, конечно, будет против уборки в своей квартире, но, может, когда он уснет… Хитрый план! — Ты так улыбаешься, — замечает Феликс. — Не могу не улыбаться, когда ты рядом. Феликс прижимает руку к сердцу в жесте растроганности. Л/И не может сдерживаться, когда видит подобное: хочется обнять, прижать к собственному сердцу, поцеловать. Что Л/И и делает — а торт снова отложен на неопределенный срок, пока они нежничают. Поцелуй за поцелуем, и Феликс шепчет всякие милые глупости, от которых приятно-щекотно внутри. Он называет Л/И самым симпатичным человеком на свете — кто-то разве говорил Л/И такое раньше? От этого неловко, но в то же время в душе будто распускаются бутоны: от осознания собственной значимости для этого человека. Для любимого человека, что уж там. Кто не мечтает быть взаимно любимым — тот дурак, каких на свете еще поискать. Кухонный часы пощелкивают, отбивая такт. Л/И замечает такт, но не как убегает время. С Феликсом могут годы пролететь — не заметишь. Но это то время, которое зря потраченным ни за что не назовешь. — Мы немного отвлеклись. — Феликс лукаво улыбается и облизывает губы. Л/И кивает и решительно зачерпывает ложкой мягкого, как облачко, бисквита и шоколадного крема. Однако себе в рот не отправляет, а протягивает Феликсу. Тот отбирает ложку и протягивает в свою очередь Л/И. Ладно, опираться нет смысла, тем более, что пытка будет приятна. Сомнений нет: печет Феликс потрясающе. И да, первая ложка чуть ли не в рай отправляет. Л/И отбирает у Феликса ложку со словами: — Сначала торт — похвала потом. — Так вкусно? Кивок. — Сойти с ума можно. Ты печешь, как настоящий шеф. — Смущаешь меня. Он тоже начинает есть, выглядя довольным-довольным. А у Л/И снова порыв — взять его личико в руки и быстро чмокнуть в губы, оставив его с недоумением во взгляде и набитым тортом ртом. А после, когда отрезанные кусочки съедены и шоколадные завитушки поочередно скормлены друг другу, — целоваться едва не до потери пульса, сознания, головы. И шептать повару комплименты, и целовать его золотые руки, сотворившие такой шедевр — смущать его, одним словом, и заставать улыбаться, хихикать и согласно кивать, даже не протестуя против признания своего мастерства. — Я просто хотел порадовать тебя, — низко-обволакивающе говорит Феликс на ухо, и это звучит, как признание в любви. Вообще-то это оно и есть, если подумать, ведь кто испечет для тебя торт не по любви? И кто отдаст тебе весь шоколадный декор со своей тарелки, не думая при этом: «Я тебя люблю»? Может, какое-то чудовище, строящее козни, но точно не Феликс.