Six feet under

Шепард просыпается в холодном поту и не может вспомнить, что случилось, не понимает, как попала... куда? Шепард лежит на спине, смотрит в черноту потолка и... Не видит. Не может видеть, конечно, ведь в её саркофаге нет окон – ничего нет, как нет ни единого шанса на то, чтобы выжить. Паника захлёстывает, захватывает, сковывает невидимым льдом – дышать становится настолько сложно, что даже для этого приходится прилагать усилия. Джейн не сразу это осознаёт и почти задыхается. Кашляет – тело скручивает спазмом, кидает набок – и коммандер сворачивается в дрожащий комок. Коммандер заставляет себя часто-часто дышать, коммандер боится, и кроме страха в черноте неизвестности есть только собственное хриплое дыхание и боль, настолько реальная, что никак не может казаться фантомной. Тысячи невидимых иголок и лезвий вонзаются в кожу, проникают в самое сердце пронзительным холодом. Отравляют чем-то неправильным, чуждым и неизвестным. Немеют пальцы, немеет кожа – а есть ли она вообще? – и Шепард оказывается в невесомости, теряет единственную опору. Шепард кажется, будто она снова – снова? – дрейфует в безбрежности космоса. В виски стучит какая-то мысль, но среди пустоты вакуума ей не находится места. Как и воздуху: Джейн осознаёт это и снова давится выдохом, раздирает ногтями сжатые губы, пытаясь впустить кислород. Это не помогает, и злые царапины расползаются по чужому лицу, спускаются по шее, удавкой ложатся на горло. Боль... ...боль врывается в темноту огненным всполохом, пальцы слепо скребут по сомкнутым векам – и те наконец открываются. Чернота сменяется полумраком, и перед глазами плывут очертания металлических стен. Стен. Двоящихся, дрожащих будто в пьяном бреду, шатающихся и неверных в синеватой подсветке, но... Металлических, замкнутых, защищающих от такого близкого космоса. Шепард открывает рот – буквально заставляет себя – и жадно вдыхает под аккомпанемент пульсации крови. Перекатывается на спину. Понимает, что, вообще-то, жива. Мысль вырывается из плена невесомого вакуума, разворачивается поперёк остаточной паники. Приносит разом тысячу воспоминаний – и слёзы сами собой катятся по щекам, пощипывают солью и согревают. Дышать получается проще, Джейн выравнивает ритм, и даже царапины, будто бы огненными полосами расчертившие черноту, кажутся теперь совсем незначительными. Не ощущаются: укреплённую кожу аккуратными ногтями не разодрать. Несколько минут Шепард просто лежит на кровати, мнёт пальцами одеяло, и ощущение ткани в ладонях заставляет мир становиться реальней. Воспоминания кажутся правдивыми, и уверенность в этом всё крепнет. Коммандер сжимает кулаки, бьёт по матрасу – тут же давит вспышку ненависти к собственной слабости. Понимает, что сегодня – как и в другие «ночи» – больше уже не заснёт. Зло стиснув зубы, Джейн бессильно бьётся затылком в подушку – тоже, конечно же, не ощущает – и поднимается с кровати. Машинально одевается. Не смотрится в зеркало, умываясь: не хочет видеть чуждое, пересечённое уродливым шрамом лицо. Просит СУЗИ заказать тройную порцию кофе. Криво улыбается привычному «вы сегодня рано, коммандер». И снова заступает на пост.