Они

Она рассматривала людей, которые всё время кого-то искали в массе абсолютно таких же точно людей, и искренне недоумевала. Позже они приходили к ней парочками, с горящими глазами, и хвастались, мол — нашли! А она не понимала — что нашли? Это платье, пиджак, бутылку вина, стоящую на столе?  — Да нет же, глупая! — смеялись они.  — Друг друга.       А через какое-то время приходили снова, но уже с кем-то другим. И так множество раз. Исключение составляли лишь те, кто однажды уже сделал выбор, и теперь им было попросту лень менять текущую версию партнёра. А она наблюдала за ними всеми, и в ней росла убежденность, что так не должно быть. Это же бред! Ведь это получается, что можно взять любого — в ужасе думала она. Ведь в мире так много людей! Как, как можно быть по-настоящему уверенным, что нашёл того самого? Перепробовать отношения с каждым в мире мужчиной, к её сожалению, было невозможно в принципе. И получалось, что все выбирали просто удобный и доступный вариант. Как холодильник. И меняли, если этот метафорический холодильник выходил из строя, и новая модель или марка теперь больше подходила интерьеру их жизни. А она не хотела в этом участвовать, она не хотела «перебирать» и смиряться, всю свою жизнь терзаясь смутными сомнениями. Или, что для неё было ещё страшнее, свести любовь лишь к удобству. Иногда она думала, что это всё ей вообще не нужно, она же цельная личность, самодостаточный человек. Но тянущая, гложущая тоска ныла в сердце, заставляя мечтать, желать, нуждаться. Она так хотела любить! Хотела настоящего, реального и единственного. Она хотела абсолютной любви.       Он, удерживая кисти её рук в плену, медленно наклоняется и мягко целует её подбородок. Ведёт носом по нему, скуле, зарывается в волосы и глубоко вдыхает. Затем, добравшись до уха, тихонько дует в него. А она смеётся от щекотки, сгибает ногу в колене в попытке как-то защититься, вертит головой. Он, уткнувшись в её плечо, смеётся. Когда она успокаивается, он повторяет эту игру. Но вместо дуновения в этот раз касается мочки её уха кончиком языка. Он скользит вверх по изящному изгибу её ушной раковины, шевеля тёплым дыханием короткие тонкие волоски, выбившиеся из причёски. Она спрашивала себя, как же должно быть, чтобы была уверенность, что он — единственный? Чтобы физически — на уровне законов мироздания — невозможно было такое, что он бы умер, а она осталась зачем-то дышать дальше. Чтобы быть самобытной личностью, но никогда не одинокой. Чтобы чувствовать и познавать, а рядом был тот, с кем можно поделиться, и он всегда поймет и оценит. Чтобы быть нужной и незаменимой. И «незаменимой» — не как фигура речи, а по-настоящему, чтобы без неё его бы не существовало вовсе. Она задавалась вопросом: а что вообще существует, в чём она может быть уверенной? И звуки мира, его запахи и дуновение ветра стали ей ответом. Она вдруг остро ощутила, что этот мир и эта жизнь — это и есть действительно единственное, настоящее и неповторимое. Играя с этой странной мыслью, она попробовала отнестись ко всему вокруг как к целому. Объединив мысленно и материю, и время в некую единую сущность, которая абсолютно точно не она. Он рывком переворачивает её и, тесно навалившись сзади, впечатывает в плоскость стены. Она, сдавленно охнув, не сопротивляется, ждёт. Чувствует, как его руки, начиная с середины бедра, ведут по ногам вверх, тщательно оглаживая фигуру. Чувствует, как легкая юбка летнего платья, следуя за его руками, поднимается, оголяя её ягодицы. Её это немного смущает, и она усмехается, понимая, как нелепо сейчас это её стеснение. А его руки уже следуют дальше по спине вверх, позволяя ткани юбки соскользнуть обратно. Тёплые ладони, лаская шею и ключицы, расстёгивают пуговки горловины платья, приспуская ткань и лямки белья слой за слоем, разворачивая её, словно эскимо-мороженое. Его чуткие пальцы ведут вниз от линии роста волос, чувствительно надавливая и обводя каждый её позвонок.       Она представляла себя центром Вселенной, а саму Вселенную пыталась очеловечить, осознать как возлюбленного. Как любовника. Она старалась ощутить окружающий мир целостной неделимой личностью. Закрыв глаза, она чувствовала его всюду — он был воздухом, который она вдыхала, поверхностью, на которой она сидела, силой тяжести, что давила на неё. Она старалась физически проживать каждое мгновение. Чувствовать все запахи, играть с солнечными зайчиками, когда те попадали на её ресницы, распадаясь мириадами крошечных радуг, ощущать дуновение ветра, трогать ворс ковра, зарываясь пальцами в пушистые волокна. Принимая душ, она, закрыв глаза, ощущала разность поверхностей — соприкосновение трёх разнотемпературных сред: кожи, воды и воздуха. Она, как дотошный исследователь, интересовалась каждым нюансом ощущения взаимодействия. Она теряла себя в этих размышлениях, ведь её личность становилась чем-то несущественным. В эти моменты ей казалось, что она подобна тоннам звездной пыли, гонимым радиационным ветром, которые скручиваются в спирали рукавов галактик, пульсируя в горячем ритме первозданной любви.       Он впивается губами в её шею, целует, упруго лаская кожу языком. И она уверена, что его губы состоят из какого-то нереального числа неведомых ей мышц, противореча любому учебнику анатомии — ведь она чувствует столько всего! — Это читерство, — шипит она, ведь шея — её эрогенная зона. Он тихо смеется в её макушку. — У нас какое-то соревнование? — Конечно! Я сошла с ума и планирую растянуть этот момент. Теперь он смеется невдалеке от её уха. — Ты не сошла с ума, — поцелуй в скулу. — Сказал мой глюк, — передразнила она. Её дыхание сбивается. А он тем временем всеми доступными ему способами демонстрирует, что он — настоящий. Одна его рука пробралась под её платье к груди и теперь нежно, но властно оглаживает пальцем ареолу, пока другая рука, вытащив из волос заколку, зарывается в пряди, перебирая их. Его губы и язык нежно целуют её шею, удивительно точно попадая во все те точки, где она всегда хотела их ощутить. Она хотела ощущать это одушевлённое пространство по-настоящему. Хотела его осязать целостным, осознанным, осмысленным и наделённым волей. Хотела его человеком. Чтобы руки — на плечах, губы — на губах, дыхание — на коже. Хотела чувствовать его тяжесть на себе, касаться его кожи своей. Она закрывала глаза, лежа под одеялом, и пыталась вообразить, каково это — чуткий отзывчивый одушевленный мир вокруг. Который бы любил и хотел её. И тогда ткань у губ — на долю мгновения — ощущалась чужими губами, настоящими, упругими и сухими. А когда она пылко вжималась в одеяльную плоть, подаваясь порыву, иллюзия рушилась. А иногда она чувствовала мягкие волны возбуждения, непрошенно приходящие к ней, и ей казалось, что она слышит чьи-то мысли. Ей казалось, что она чувствует тепло внизу живота, волнами накатывающее и отступающее. Это было будто не сексуальное возбуждение вовсе, а новые, неизведанные переживания, наполняющие всю её изнутри. Вовлекая в непривычные ощущения, резонируя сладкой истомой. И она вновь забывала о своей личности, теряя ощущение тела, увлекшись едва уловимыми, ни на что не похожими переживаниями. Однако эти ощущения были столь тонких и нюансных оттенков, что она поначалу стремилась перевести эти фантазии в область плотских, помогая себе руками. И каждый раз после она испытывала смутное чувство вины и обещала себе, что больше такого не повторится.       Он вновь приподнимает юбку её платья, чтобы страстно стиснуть ягодицу в ладони. Она протяжно стонет, откидывая голову назад, на его плечо, её руки обвивают его шею. Она слышит, как его дыхание сбивается с равномерного размеренного ритма. Удерживая за бёдра, он прислоняет её к своему паху, и она чувствует его возбуждение. Его руки перемещаются к её промежности, и она стонет громче, отпускает его шею, упираясь руками в стену. Её ягодицы с силой вжимаются в него. Мысленно она умоляет его не тянуть и слышит усмешку. — Я правда здесь, — шепчет он в её шею, комкая юбку и лаская грудь. С трудом выныривая из тумана вожделения, она спрашивает: — Как это вообще возможно? Ей кажется — она слышит его усмешку, шорох ткани. Она чувствует что-то упругое и прохладно-влажное, коснувшееся её промежности. Она всхлипывает, запрокидывая голову. — Не знаю, — шепчет он. Сдвинув ткань её белья в сторону, он, не помогая себе руками, мучительно медленно входит в неё, притягивая к себе за талию. Он входит до конца и останавливается, протяжно выдыхая. Её захлестывает чувство узнавания — она понимает, что это он. Всегда и только он. С другими телами и лицами, без тела и лица — это всегда был только он. Тот, в ком она нуждалась, и кто всегда был вокруг — самой её жизнью.  — Однажды я осознал тебя. Я почувствовал твою тоску… Он медленно выходит, отстраняясь. Когда её охватывает неосознанная паника, что сейчас она может его лишиться, он останавливается. — Я почувствовал твоё желание… Он вновь подаётся вперёд, рывком, до самого конца, доставая, кажется, до са́мой её души. — Ты так любила… желала… нуждалась… Он резко отстраняется и без промедления толкается вновь.  — И мне стало мало твоих фантазий… Он наращивает ритм, а она, способная лишь на хаотичные прерывистые стоны, отстраняясь от стены, сгибается в пояснице и становится в позу, о которой мечтала долгими одинокими ночами. Он, запустив одну руку в её волосы, натягивает их, заставляя её судорожнее выгибаться, страстно подаваясь ему навстречу. Её тело откликается на каждое его движение, и сладкая истома захватывает её всю, разбегаясь до самых кончиков пальцев. Она не может подобрать слов, когда пытается сформулировать для себя — зачем-то — что она сейчас ощущает. Это будто мурашки изнутри, под кожей. Это будто сейчас её сердце — огромное, тёплое и хрустальное, и упирается в рёбра. Это будто долгожданное расслабление мышц после изнурительного напряжения. Это сладкие волны, перехватывающие дыхание, расходящиеся концентрическими кругами вовне, заполняя её, его, пространство и время. Она чувствует, как ёкает в груди, будто она вылетает с качелей, слышит крик и судорожно зажмуривается.       Она открывает глаза и несколько раз неуверенно моргает. Вокруг — чернота. Она чувствует потрясающую лёгкость. Прохладу, свежесть и будто бы какую-то чистоту. Она подносит руку к лицу и негромко вскрикивает, её рука — это скопление маленьких светящихся точек. Это похоже на звёзды, мерцающие в непроглядном мраке ночи. На месте ногтей мутнеют спиральки сияющих завихрений. Через мгновение испуг сменяется восхищением — она так прекрасна! Руки, ноги, силуэт — всё, что она может увидеть — это звёздные скопления и галактики. — Привет, — слышит она вдруг голос. И это не звук, это вибрация само́й материи, дрожь матрицы, содержащей в себе вещество. Обернувшись, она видит его — бархатную черноту, сияющую переливами квазаров. Она уверена — он улыбается. Она улыбается в ответ, чувствуя тепло там, где раньше было её сердце. — Привет.