letter//

Декабрь, 2008

      Под окном намело сугробы. Когда я пишу это письмо, снежные шапки высовываются на четверть. Спорю, утром они достанут до середины оконной рамы. Будь ты здесь, я бы проснулся от шелеста заледеневшего за ночь снега и скрежета лопаты по земле. Нехотя выбравшись из постели, я бы ждал тебя на кухне с чашкой горячего чёрного чая без сахара. Твоя улыбка и алые с мороза щёки заполнили бы собой всё пространство нашего маленького дома. Если бы ты знал, как мне тебя не хватает! Только представь — я зачёркиваю в календаре дни, оставшиеся до твоего возвращения. Целых три месяца впереди! Время без тебя тянется как резина. Это пытка. И даже не думай надо мной смеяться!       Казалось, только вчера мы прощались в аэропорту, а уже Рождество на носу. Твои родители звали меня в гости, но я отказался. Мне пока трудно свыкнуться с мыслью, что они знают о нас. Я ценю их поддержку и по-хорошему тебе завидую, но не могу. Ты же простишь меня? Знаю, что простишь. Представляю, как ты встретишь Рождество под мерцающим пологом северного сияния. Где-то на краю мира, в снежной ледяной пустыне. Надеюсь, в тот миг, когда ты посмотришь на небо, ты будешь думать обо мне. Тело моё здесь, в старом кресле, укутанное твоим шерстяным свитером, но сердце — с тобой.       Знаю, ты отчаянно краснеешь, когда читаешь мои письма. Парни, должно быть, над тобой подтрунивают. Прости, ничего не могу с собой поделать. Стоит взять в руки ручку, как из меня норовит выплеснуться целый океан слов. Океан, который уже полгода томится во мне и ждёт того драгоценного момента, когда я смогу произнести их вслух, лицом к лицу. Знаю, я обещал не жаловаться. И я не жалуюсь. Только зачитываю до дыр все твои письма, вдыхаю холодный запах мерзлоты, который бумага впитала в себя. Твой почерк как всегда неразборчив, буквы липнут друг к другу, словно ты торопишься, боишься, что бумагу отнимут и не дадут в тысячный раз повторить «я люблю тебя». Поверь, я знаю. Я помню каждую закорючку, умею читать даже сквозь строки всё то, что ты постеснялся сказать.       Ах, да! Я начал новую книгу. Да-да, всё как ты и предсказывал. Она не о нас и не о тебе, хотя мне кажется, последние семь лет я только и пишу, что о тебе или для тебя. Это будет эпистолярный роман; неожиданно, верно? Мой редактор в восторге, но я его не разделяю. Не уверен, что справлюсь. Знаю, ты захочешь меня переубедить — не изводи чернил. Мне не хватает той уверенности в моих силах, которая есть у тебя. Пока готов только пролог и две первые главы (приложу к письму). Мне нужен честный и объективный отзыв. Не смягчай удар. Я знаю, текст ещё сырой, но без твоих замечаний я не смогу сделать его лучше. Ты понимаешь мои книги гораздо лучше меня. Надеюсь, однажды и ты возьмёшься за перо. Расскажешь о далёкой земле, куда занесла тебя твоя беспризорная душа. Расскажешь о блеске и хрусте снега, заиндевевших ресницах и ярком полярном солнце. Пусть тех, кто удостоится стать твоими читателями, пронзят колкий воздух и хрустальная белизна. Люблю представлять, как ты взбираешься на гору в своей красной лыжной куртке с меховым капюшоном, приставляешь ладонь козырьком и глядишь вдаль. Перед твоим взором простирается неоглядная ледяная пустыня. Кое-где пробиваются бурые остовы деревьев, сереют островки земли. За спиной у тебя наскоро сбитые вагончики, снуют люди и дуреющие от скуки собаки. Твоё сердце, должно быть, колотится в горле. Дыхание перехватывает таким восторгом, что описать — всех слов мира не хватит. Я мог бы стоять рядом, дышать с тобой одним воздухом и умирать от благоговейного трепета, но я трус — боюсь холода, перелётов и выходить из зоны комфорта. По этой стыдной причине я отказался ехать с тобой и обрёк нас на разлуку. Мне оказалось по душе быть ниточкой, связывающей тебя с «большой землёй». Писать длинные письма и яростно скучать по твоим вечно горячим рукам. Ты всегда говорил, что во мне теплится страдалец. Теперь я дал ему волю, и вот — результат. Прости мне эту маленькую слабость.       Когда ты попросил прислать нашу фотографию, я сперва растерялся. С каждой из них связано столько воспоминаний, что захотелось отправить все сразу. Даже то смазанное фото, где ты в одних плавательных шортах удираешь от меня по мокрому песку. Чтобы выбрать лучший снимок, я перерыл все наши архивы. Нашёл даже ту пропавшую фотографию, которую ты сделал в самое первое лето. У фонтана, где я в твоих шортах и бейсболке. Стою, промокший насквозь, до самого белья. Ты помнишь тот день? После ливня нас приютили какие-то приятели твоей сестры. Они купили нам пиво и оставили одних в квартире. Как же очаровательно ты смущался! Та ночь была полна сладостной неловкости, смеха и первых жарких объятий. На рассвете, когда ты, измотанный, забылся сном, я лежал рядом и боялся дышать.       Никогда не говорил тебе, но в то утро я так и не смог уснуть. Мой взгляд, не отрываясь, блуждал по твоему лицу. Я хотел запечатлеть в памяти каждую чёрточку. Линию челюсти, изгиб зацелованных губ, трепет ресниц, спутанный узор разметавшихся по подушке волос. Глаза слипались, но я сопротивлялся и жадно впитывал эту волшебную красоту. Какой-то громкий звук за окном внезапно нарушил твой сон. Ты распахнул глаза и приподнялся на локте, растерянно осматриваясь. Заметив меня, ты улыбнулся, и эта улыбка (моя любимая улыбка) навсегда украла моё сердце.       С тобой всегда так — начну писать тебе (или о тебе) и не могу остановиться. На часах уже глубоко за полночь. Снегопад унялся. Теперь сугробы переливаются в серебристых лучах луны. Весь снег мира будто пронизан тобой, и это моя новая реальность. Знаю, тебя смущают такие громкие слова. Моё перо они тоже смущают. Простите, но я не имею других слов, не умею их искать. Не умею быть кратким и кротким, не умею держаться и сдерживаться. Всё, что мне доступно — томительное, но счастливое ожидание.

Я жду тебя там, где ты обронил осколок своего хрустального сердца.

С любовью, твой Бэкхён.