Утро

— И вовсе не обязательно было так напиваться, Ойкава. — Ты бы это лучше своим кохаям говорил… Мы с тобой одного возраста. Не строй из себя мамочку. — Чисто фактически, я старше тебя… — На месяц! На месяц, Коуши!       Сугавара почти застыл на месте, вместе со своим беспокойно бьющимся сердцем, которое, как настоящий предатель, пропустило удар из-за так просто произнесенного «Коуши». Наверное, сам Коуши впервые реагировал так просто на своё имя.       С Ойкавой все было как в первый раз.       Пустынные предрассветные улицы одна за одной встречали их тишиной, темными окнами, замершими в ожидании нового дня лавками. На небе расцветала дымка — предвестник восхода и начала простой рутинной жизни. Именно в этот момент, когда солнце ещё не показалось за горизонтом, а большая часть людей находилась в объятиях сна, Сугавара шел, приобнимая навалившегося на него Тоору, которого немного вело из-за градуса в крови.       Вообще, на улице было слегка прохладно. От Ойкавы веяло теплом разгоряченного от алкоголя тела.       Коуши старался скрыть румянец в ещё не отступивших сумерках. — И, вообще, я не строю из себя мамочку, — сказал он, стараясь избавиться от неловкой тишины, плотным коконом облепившей их. Тоору в ответ на это заявление поднял свои глубокие карие глаза, в которых плясала дымка точь в точь такая же, как и над линией горизонта. Теперь он смотрел Сугаваре прямо в глаза, от чего-то легко ухмыляясь.       Он был тем самым человеком, который мог связно говорить после огромного количества алкоголя. Но вот тело, как сказал Коуши Ивайзуми, его подводило. Это была первая причина, почему полутрезвый Сугавара вообще согласился проводить его до дома.       Вторая же была ещё более простой. Второй причиной был сам Ойкава Тоору.       И, нет, у Коуши не было на него краша ещё с третьего года обучения. Точно. Неа. Вообще, нет, Даичи, Асахи, вы смеётесь надо мной? Он же просто смазливый капитан волейбольной команды, да ещё и наш соперник. Так что нет, точно.       Точно… — Как скажешь. Папочка, — губы Ойкавы растянулись в игривой улыбке. Сугавара был бы и рад скинуть это все на действие вина, явно ударившего Тоору в голову, но в его глазах, все ещё находившихся слишком близко, было все больше и больше осмысленности.       Утренний ветер потихоньку уносил с собой приятное чувство лёгкости, вседозволенности и пустой головы. Трезвость неминуемо наступала. — О боги, ты знаешь, что ты слишком пьян? — Коуши отвернулся от слишком пронзительного взгляда, вглядываясь в таблички на домах, стараясь понять, где они и сколько им ещё примерно идти. Хаджиме дал ему адрес «этого несчастного пьяницы», сказав, что ему и ещё остальных развозить нужно. Даичи тогда лишь с сочувствием посмотрел на бывшего вице-капитана Сейджо, который, так же как и он, ни грамма не выпил.       Савамура, которому и так нужно было на утреннюю смену, сам должен был развозить бывших сокомандников. — Ну, просто ты рядом, а я опьянён тобой. Все просто, Коооууши…       Так, ладно, то, как он протянул гласные в его имени, было незаконно, Сугавара был уверен в этом. А ещё был уверен в том, что теперь у него покраснели не только щеки, но и уши, которые Тоору уж точно мог разглядеть со своей позиции.       И снова этот флирт. Бессмысленный и беспощадный. Такова уж натура Ойкавы — каждую их встречу на «вечеринке, чтобы вспомнить былые времена», которую неожиданно предложил проводить сам Тооору, он просто заваливал его флиртом и супер толстыми намеками.       Но это был лишь флирт, за которым не скрывалось ничего большего. Сугавара был уверен в том, потому что, как минимум, новоиспеченный сеттер аргентинской сборной (о, боже, он вел пьяного сеттера национальной сборной Аргентины домой) также флиртовал и с Ивайзуми, его другом детства.       Думать о том, что когда тот делал это с Хаджиме, все сводилось в шутку, хотелось очень сильно. Давать себе ложную надежду — не хотелось вовсе.       Тем более, правда, что его могло заинтересовать в простом учителе младших классов? Его умение справляться с детьми?       Плохая, плохая шутка. — Раз уж так, может, если я уйду, ты протрезвеешь? — Ойкава фыркнул. — А если я не хочу трезветь? — Тогда я сочувствую твоей печени.       Тишина. Затем лёгкие смешки с обеих сторон. Рука Тоору сильнее сжимает его плечо.       Рассвет был все ближе, все ближе время, когда магия, которой были наделены все такие вечеринки с кучей алкоголя, людей и отсутствием смысла подчистую, развится, оставляя после себя лишь тяжёлое похмелье.       Сугавара не хотелось доводить Ойкаву до дома. Не хотелось, чтобы момент, когда они так близко-близко, когда они просто улыбаются, немного пьяно смеются и переругиваются, будто вообще больше никого в мире нет, закончился.       Но с каждым шагом, конец этой ночи приближался. Звёзды на небе исчезали одна за другой. — Мне кажется, или твой капитан тебя приревновал ко мне, а? — неожиданно, Ойкава снова подал голос. Который неожиданно иногда подрагивал, видимо, от холода, господствующего в отсутствие солнца. — Ты несешь такую чушь, когда пьян. Мы же давно не соперники в волейболе, а я — никогда и не был нужным звеном в команде. Тем более, зачем тебе ещё один… А. — Коуши запнулся, понимая, что видимо, сам не до конца протрезвел, раз начал нести такую чушь. — Ты не про волейбол?       Почему он вообще подумал, что речь зашла про чертов волейбол.       Ойкава остановился. — Конечно, нет.       Он убрал руку с его плеча, оставляя ощущение жуткой пустоты, а затем встал прямо перед ним. — Ты же в курсе, что у Даичи есть девушка? — Я рад. — Ох… — Что-то странное было во взгляде напротив. Решительность, от которой Коуши аж опешил, отводя на секунду взгляд. — Я тоже рад за него… — Я рад, что он не встречается с тобой. Не люблю конкуренцию. — Ещё один бред, сказанный с до жути серьезными глазами. Карие озера золотили первые лучи солнца. Тоору выглядел уверенно, твердо, будто не шатался ещё несколько минут назад после каждого проделанного шага.       Ойкава выглядел уверенно. Но было видно, как он волнуется, не зная куда деть свои собственные руки.       Сугавара не понимал абсолютно ничего. А особенно то, почему черт возьми они стоят посреди чертовой улицы, а Ойкава говорит что-то настолько неловкое, и… — Пока ты не успел ничего надумать, я скажу прямо. Ты мне нравишься, Коуши, — и вот, он сделал это снова, назвал его по имени, будто зная, что вместе с признанием это буквально добьет ещё туго соображающий мозг Сугавары. — Я хочу сходить с тобой на свидание. Много свиданий. Если ты не против. — Ты… — Пьян? Да, — он снова направил на него блуждающий взгляд. — Иначе не набрался бы смелости признаться. И, вообще, я несколько часов упрашивал Ива-чана попросить тебя проводить меня, так что это вполне осознанные слова…       Что-то в голове Коуши щёлкнуло и перестало работать. Возможно, здравый смысл. Возможно, умение трезво оценивать ситуацию. Но до него вообще никак не доходил смысл сказанных Ойкавой слов.       Объект его воздыханий? Признался ему?       По-любому, он всё-таки не удержался, перепил и впал в алкогольную кому. Говорил ему Танака, лучше не ходить на такие мероприятия без цели «нажраться в дрова». — И если ты ещё сомневаешься, то я хочу поцеловать тебя здесь и сейчас.       Боже. С Ойкавой все было как в первый раз. С Ойкавой все было не так как у людей. — Так, я даже… — Коуши быстро закрыл рот. — Сначала нужно довести тебя до… — Мой дом прямо за тобой. Не увиливай от темы, Коуши.       Господь. Он правда не выдержит. Не выдержит этот взгляд, не выдержит один вид этих губ, прекрасной шеи, шикарных волос, в которые очень хотелось зарыться пальцами. Это было выше его сил, он даже потерялся в пространстве, не заметив, что они дошли до места назначения. — Если… — Сугавара провел языком по пересохшим губам, не упуская из виду, как за этим действием проследил парень напротив. — Если скажешь мне то же самое после того, как проспишься, то тогда поговорим.       Секундное молчание. Ойкава улыбается. — По рукам.       Он засовывает руки в карманы олимпийки и проходит рядом с Коуши, очень-очень близко, останавливаясь около него, шепча низким голосом «Спокойной ночи», а затем скрывается за дверью, ведущую в подъезд его дома.       Сугавара ещё с минуту стоит, абсолютно не понимая, что это сейчас было. Голова наливается свинцом, как и остальные конечности, холод пробирается под рубашку, а ветер тормошит волосы.       Когда же до него доходит, на лице расцветает абсолютно идиотская улыбка. Примерно такая же была на лице Хинаты, после того, как он рассказывал про признание Кагеямы. Именно такая улыбка, какая была на лице Куроо, когда тот видел Тсукишиму.       И именно ее, он увидел на лице Ойкавы, когда тот проходил рядом с ним.       Когда он наконец отмер, возвращаясь по все таким же пустым улицам, улыбка не сходила с его лица. Хоть алкоголь успел отступить, оставляя его наедине с унылой трезвостью, все равно хотелось кричать, хотелось петь и танцевать, будто после дозы какой-то странной травы.       Он прикрыл лицо рукой, заходясь в приступе полунервного смеха. Он отказался от поцелуя самого Ойкавы Тоору, желая, чтобы все произошло исключительно на трезвую голову обоих участников.       Узнав всю эту историю Даичи его точно прибьет. А Асахи, даже он, поржет над ним. Но сейчас ему было плевать на то, что будут думать другие. Даже его друзья.       Сейчас, он был самым счастливым человеком.       Рассвет всегда знаменовал что-то новое. Сейчас он светил своими лучами ему прямо в спину, будто подгоняя его. Чтобы он быстрее упал на кровать, и чтобы новый день наступил быстрее.       Он шел по пустным улицам с самой дурацкой улыбкой на лице. Наступило утро.

***

Неизвестный номер

[13:34]

Ну, привет

Коуши

Так что, ты сходишь

со мной на свидание?