мы не любим?

      секо снимает бинты аккуратно, лишний раз боясь прикоснуться к коже, пока годжо спокойно сидит на стуле посреди комнаты с кафельной плиткой на стенах и выпускает облачко пара изо рта, словно маленький ребенок.       девушка наматывает белые бинты себе на руку, пытаясь лишними телодвижениями как-то отвлечься от несуразности этой картины, которую можно увидеть со стороны. годжо сатору впервые был в бинтах, и было абсолютно насрать, что бинты служили не по точному назначению, а лишь закрывали глаза. бинты на сильнейшем уже казались чем-то странным.       — иейри, — тихо зовёт шаман, цепляясь за её руку. глаза не открывает. — я вот подумал…       — кто тебя этому научил? — пытается отшутиться брюнетка и выпрямляется. рука годжо сильнее сжимает её. — ладно, я тебя внимательно слушаю.       — любовь — это проклятие, — на выдохе выдает он и наконец открывает глаза, да вот только на неё не смотрит, будто бы боится осуждения с её стороны. зря. она никогда его не осуждала, несмотря на все те вещи, которые он вытворял. посмеивалась, шуточно ругала — да, но не более.       любовь.       сатору редко говорил о любви. даже в семнадцать ни разу и словом об этом не обмолвился, а сейчас такое говорит. наверное, не плохо он так головой приложился. обо что — другой вопрос.       его рука спускается ниже и переплетает её пальцы со своими, большим пальцем поглаживая костяшки. ласки ему хочется, тактильным он всегда был, но технику свою убирает редко, боясь повторения того случая, когда вся жизнь перед глазами пробежала на ускоренном повторе. слава богу, что вовремя отмотка остановилась. годжо очухался.       — но мы не любим, — парирует она. его теплые и огромные руки накрывают её маленькие и всегда холодные ладошки, тянут девушку к себе, и его макушка утыкается ей в живот.       шаманам любить нельзя. шаманам ничего чувствовать нельзя, иначе пропадешь ещё до того, как тебя повысят.       — почему ты это сделал? — спустя минуту тишины интересуется секо, немного приподнимая руку с намотанными на неё бинтами. почему ты это сделал? почему ты закрываешься от меня? почему? столько вопросов, на которые сатору никогда не ответит.       — у меня глаза болят, — мямлит в район пупка годжо и перемещает свои руки на талию иейри. и в этот момент секо вспоминает, что годжо без всех своих фокусов — обычный человек. человечнее, чем вся верхушка шаманов, которую он вырезать хочет, но это так, мелочи и лирическое отступление, которое он мимоходом сделает, если будет писать автобиографию. — а потом голова, — как-то по-детски добавляет он.       секо приподнимает уголки губ в улыбке как-то вымученно и опускает ладони, высвобожденные из тёплого плена рук, на его белобрысую макушку, запускает пятерню в волосы и немного оттягивает их, расчесывая и по-своему укладывая. сатору ластится к её руке, как котёнок.       — а что раньше мне этого не говорил, а? я бы таблетки тебе нашла.       — они не помогают. я пробовал.       данное заявление бьёт под дых, выбивает воздух из лёгких, и ноги сами подкашиваются. в ушах неприятно звенит.       сатору наконец отрывается от её живота, поднимает на неё свои голубые глаза и хмыкает, наблюдая, как она механически продолжает играться с его волосами. руки на её талии сжимают её крепче.       — нет таблетки от «шести глаз».       — и от тупости ещё не придумали.       в какой-то момент, когда секо теряет бдительность, руки годжо на ней исчезают, а фигура шамана нависает сверху, закрывая от искусственного света ламп и отбрасывая тень на пол. длинные пальцы мужчины ловко развязывают бинты на её руке и отбрасывают ненужную вещь на рабочий стол девушки, проходятся по оголённой руке вверх, до края свитера на её плече, и возвращаются к ладони, вызывая целый табун мурашек. это, конечно же, было замечено шестиглазым.       — уже не смущаешься. — ухмылка расползается на его лице, а от предыдущих откровений и следа не остается. годжо плотнее натягивает на себя невидимую маску, вот секо надо вовремя зацепиться за её край, чтобы хоть от неё он не смог скрыться.       — а чего мне смущаться? — невинно интересуется иейри, не отрываясь смотря на него. глаза у него всегда были красивые. жаль, что под очками он их скрывал или рукой закрывал. секо глаза его нравились. — здесь только ты и я.       — вот именно. — опаляет горячим дыханием её шею годжо. — только ты и я. как в старые добрые времена.       в старые добрые времена был ещё гето, но его упоминать сейчас точно не стоит, а то весь настрой сатору улетучится в этот же миг. девушке этого не хотелось, если ему становится легче, когда его лапища забираются под белый халат, а губы посасывают нежную кожу шеи, то пусть так и будет.       когда секо прижимает его голову ближе, а его руки забираются под ткань свитера, вырисовывая на коже спины замысловатые узоры, она почему-то вспоминает фразу, которую он сказал ранее. жаль, что смысл доходит слишком поздно, когда думать-то особо и не требуется. вот только мозг обрабатывает сейчас информацию в разы быстрее, чем до этого.       «любовь — это проклятие».       почему она так ответила? чего он хотел от неё услышать?       что такое любовь?       об этом особо не подумается, когда годжо подхватывает её, усаживает на стол и раздвигает ноги, удобно устраиваясь между ними.       как в старые добрые времена.       одежда летит куда-то в сторону, а умелые руки расстёгивают лифчик, отбрасывая его к остальным ненужным вещам, которые придётся собирать в спешке, ведь её обеденный перерыв не резиновый, а директор яга обязательно захочет от неё какой-то ненужный отчет. губы мужчины спускаются на грудь, изредка покусывая кожу, а руки секо всё перебирают его волосы.       — что-то ты сегодня тихая, — между поцелуями её оголенного живота роняет он и со смешком снова возвращается к своему занятию.       — так от тебя зависит: сорву я голос сегодня или нет.       — понял.       его пальцы добираются до молнии на её джинсах, но не спешат расстёгивать, а наоборот, потирают внутреннюю сторону её бедра сквозь плотную ткань. играется, по глазам видно, что играется; облизывается, поднимая свой взгляд на неё, и мокро целует, сминая губы девушки, пока секо пытается притянуть его за шею ближе.       «но мы не любим».       сказанное всплывает в её памяти. иейри распахивает глаза и подается вперед, ударяясь зубами и звонко смеётся из-за случившегося. сатору улыбается, опуская голову вниз, где всё это время игрался с девушкой.       — ты смотреть пришёл? — недовольно бурчит девушка и переносит свой вес на поставленные на стол руки. смотрит на него из-под опущенных ресниц и странно улыбается, а потом, вспомнив об этом, отворачивается. — я думала, что ты за эти годы уже вдоволь насмотрелся на меня.       — а может, мне мало? — заявляет блондин и наклоняется к её лицу, чтобы поцеловать, но успевает только мазнуть по щеке и недовольно закатить глаза.       — как сладки ваши речи, годжо-сенсей. — она впервые за этот вечер сама тянется за поцелуем, кладёт ладонь на его щёку и поглаживает большим пальцем его скулу.       — иейри, — бормочет годжо и стягивает с неё оставшиеся предметы одежды. руки поглаживают бедра, сминают ягодицы, придвигая её ближе к собственному одетому телу, заставляя секо шикать в его губы от прикосновений разгорячённого тела к ненужному сейчас барьеру между телами.       в момент, когда она отрывается от него, чтобы попросить снять одежду, мозг перестаёт обрабатывать информацию совсем. не остаётся ничего, чтобы могло хоть как-то отвлечь их друг от друга.       они не были ни влюбленными, ни любовниками, почти никем, но в такие моменты, когда он в ней, а она млеет и мечется от его ласк, — не бывает людей ближе. они просто есть, они выжили в этой безумной мясорубке жизни, оставив позади себя, в прошлом, горы трупов и руки по локоть в крови.       она спешит оставить за этот короткий промежуток времени, что у них есть, собственные следы на теле неприкасаемого шамана, а он стремится отметить каждый участок её тела, словно собственность, подвластную только ему.       — а говоришь, что не куришь, — шепчет сатору, когда всё заканчивается, когда секо прижимается к нему, а он одной рукой держит её за спину, а другой перебирает длинные и мокрые волосы.       иейри утыкается носом в его шею и тушит сигарету в пепельнице, хватаясь освободившейся рукой за его плечи, обнимая.       — я не курю только для директора яги.       — рад, что ты доверяешь мне. — она чувствует, как годжо улыбается в её волосы. можно сказать видит, когда прикрывает глаза и делает глубокий вдох, сильнее цепляясь за него.       любовь.       — мне кажется, я пожалею об этом.       — о чем? — спрашивает мужчина, резко отстраняясь от неё и оставляя ежиться от холодного воздуха.       иейри, как ребенок, тянет свои руки к нему и довольно улыбается, когда заполучает свой приз или сладость, как хотите называйте, в лице годжо сатору, который снова спасает её от холода и одиночества, снова притягивая ближе.       как в старые добрые времена.       — о том, что ты видел меня курящей.       — я тебя не сдам.       любовь.       — я тебя тоже.