"Never" is for "Neverland"

В день их первой встречи было пасмурно. И душно. Был самый разгар июля и, возможно, самые жаркие несколько недель в году. Большинство жителей небольшого городка стремилось оказаться в парке, поближе к пруду, от которого исходило призрачное подобие прохлады. И они не стали исключением, разве что вышли на прогулку ближе к ночи, так как днём были слишком заняты. Соня с раннего утра была на ногах, носясь сначала по процедурному кабинету в больнице, куда её взяли на работу по просьбе одного из пожалевших приезжую девочку преподавателей в институте, после помогала старушке, у которой снимала комнату за три рубля в месяц, развешивать на просушку ромашку и перебирать яблоки. Потом нужно было провести генеральную уборку в квартире и постирать то, что накопилось за неделю. Руки и ноги к вечеру начали гудеть от усталости, движения замедлились, и каждые несколько минут приходилось прикрывать рот во время зевка. Но желания прогуляться не поубавилось. Во многом благодаря тому, что молодой и тренированный организм и не с таким справлялся, однако основная заслуга принадлежала желанию надеть, наконец, новое платье, купленное всего неделю назад. В нём не было ничего примечательного, почти у каждой девушки в городе такое было, вот только цвет был нежно-лиловый, что встречалось довольно редко. Идеальное платье к идеальной шляпе, которую подарила бабушка, когда Соня уезжала из родной деревни. Эту шляпу бабушке привезли откуда-то из Англии за непонятные заслуги (или баснословные деньги, о которых старушка предусмотрительно умолчала перед остальными домочадцами) несколько лет назад, и она до поры до времени хранилась в круглой плоской коробке, и была извлечена на свет всего два раза – перед вручением Соне и через год после её переезда, чтобы просто полюбоваться. Бледно-фиолетовая с широкой белой лентой, края которой свисали с широких полей. Просто потрясающая. Такого у Сони никогда не было, и именно в этой шляпе она чувствовала, что превращается из бабушкино «маленького совёнка» в красивую девушку. Не то, чтобы она верила, будто одежда может сделать человека по-настоящему прекрасным, но без шляпы было хуже. - И куда только наряжаешься, - пробурчала Марфа Петровна, вытирая передником руки (была у неё такая странная привычка). Девушка отчаянно надеялась, что хозяйка квартиры по своему обыкновению ляжет спать пораньше и даст ей шанс уйти незамеченной, но, похоже, стоило пострадать от стыда до того, как вырваться на душную улицу. – Ведь украдут же! И глазом моргнуть не успеешь! - Успокойтесь, Марфа Петровна, - звонко отозвалась Соня, стараясь не растерять уверенности, вселившейся в неё после надевания наряда, перед мутными старческими глазами. – Я обещаю, что вернусь через часик. Вы и соскучиться по мне не успеете! - Приключения себе ищешь, - не согласилась хозяйка квартиры, но убралась на кухню и принялась пристально рассматривать подвешенные к бельевой верёвке пучки ромашек. Соня скользнула за дверь и быстро сбежала по лестнице, спугнув по дороге двух бродячих кошек. Привычно перепрыгнув через вздымающуюся возле подъезда плитку, девушка заспешила по направлению к парку. Картинка, как она, в платье и шляпе, медленно прогуливается по выложенным гравием дорожкам или прямо по траве, была настолько прекрасно, что воплотить её в жизнь хотелось немедленно. Конечно, она испытывала дискомфорт, проходя мимо людей, поэтому раз за разом приходилось напоминать себе о том, что обращать внимание на чужое мнение о тебе – гиблое дело. Но люди заняты больше общением со своими знакомыми или же жалобами на жару, нежели обсуждением прохожих, и Соня проносится мимо них стремительным лиловым вихрем и замедляется лишь тогда, когда над головой низко нависают ветви деревьев. Она думала сначала направиться к пруду, но вокруг него до сих пор было много народа – несмотря на то, что солнце было скрыто за облаками и что на часах было около девяти вечера, небо всё ещё оставалось светлым, и начинались ранние сумерки. Через полчаса все, конечно же, начнут расходиться, спеша домой на поздний ужин. А пока можно было прогуляться мимо многочисленных аттракционах, между которых туда-сюда сновали дети, таща за собой на буксире своих родителей, понаблюдать, как в тире пытаются выиграть себе приз-игрушку, просто задрать голову и смотреть на многочисленные огоньки, в виде паутины подвешенные между фонарными столбами. Играла тихая музыка, с небольшими помехами, потому что транслировавший её оповещать многое повидал на своём веку, но всё равно продолжал работать. Играло что-то из классики, насколько в этом разбиралась Соня и что смогли в её голову заложить уроки музыки, на которые она ходила на протяжении двух лет, пока учитель, обязанный отработать в их глуши положенный срок, не уехал. Несколько пар в шутку начали танцевать на танцплощадке, и Соня засмотрелась на них и не заметила, как прямо перед дней из-за дерева вынырнула тёмная фигура. Столкновение вышло мягким, и девушка вскрикнула больше от того, что перед ней возникла неожиданная преграда, чем от боли. Пара человек обернулись в сторону столкнувшихся, но быстро потеряла к ним интерес, потому что на танцплощадку выходило всё больше и больше пар. Незнакомец, с которым Соня столкнулась, сделал шаг назад и опустил голову: - Ваш покорный слуга просит прощения. У него были чёрные глаза и тёмно-каштановые волосы, зачёсанные назад; высокий лоб и кустистые брови, низко нависающие над глазами и отчего-то не придающие ему сердитого вида. Старше Сони едва ли больше, чем на пять лет. Он был одет в белую рубашку и чёрные брюки. Несмотря на жару, на шее болтался слегка ослабленный галстук, а через плечо был перекинут чёрный пиджак. Единственным ярким пятном в образе являлись красные подтяжки, почти нелепые, если бы незнакомец не держался с достоинством и с лёгким прищуром не взирал на окружающих. Что странно, в левой руке он сжимал гриф обёрнутой в чехол гитары – девушка до сих пор не видела, чтобы инструмент таскали в подобном, так как в деревне, откуда она приехала, гитара была лишь у одного пацана и, несмотря на то, что являлась едва ли не достопримечательностью, из средств защиты от непогоды и прочих неблагоприятных условий имела только старю тряпицу. - Ваше прощение принимается, - отозвалась Соня, надеясь, что у неё получилось состроить независимый вид. Ей не хотелось ни в чём уступать незнакомцу, потому что, по крайней мере, одета она была ничуть не хуже и так же выделялась среди расслабленных горожан. - Я рад, - мужчина снова кивнул и прижал правую руку к сердцу. – Позвольте представиться, меня зовут Карл. Соня едва удержалась от смешка. Вот сто пудов незнакомец назвал не своё настоящее имя, просто старался соответствовать своему образу. У иностранцев, в представлении Сони, должен был быть акцент. Или особый шарм. Последнее у незнакомца было скорее странным, нежели примечательным. - Виви, - Соня протянула вперёд руку, и представившийся Карлом мягко пожал её. Девушка не чувствовала стыда за ребячество – представиться звучным именем, которое легко западало на ум и, по сути, ничего не означало. Не она начала эту игру, а играть по чужим правилам иногда интересно. *** Нельзя гулять с незнакомцами, но можно было найти лазейку в этом придуманном умными взрослыми правиле – Карл представился, пусть не своим именем. Но ничто не могло остановить Соню перед возможностью обретения нового друга, столь сильно отличающегося от всех тех, с кем ей приходилось общаться. К тому же это была своего рода проверка собственных сил – насколько долго она сможет продержаться, прежде чем начать строить из себя не пойми кого, подражая высокомерной манере разговора мужчины. Испытание она выдержала и победу оставила за собой – Карл начал вести себя менее заносчиво и на каждое незнакомое «высокопарное» слово, вырывающееся у него изо рта, давал объяснение, или же просто лез в толковый словарь, который ему вручила Соня (в самом деле, не девушке же постоянно таскать с собой книгу – вдруг кто-то посчитает её чрезмерно умной?). Правда, об этих успехах никому из знакомых Сони не стоило знать, потому что… не поняли бы её. Она и сама себя не понимала. Карл просто был интересным. Много шутил, порой даже остроумно, часто смеялся, ещё чаще – пел и играл либо на гитаре, либо на скрипке, в зависимости от настроения и количества народа в парке, потому что пока свои маленькие выступления он не позволял слушать посторонним, а из скрипки извлекались достаточно пронзительные звуки, чтобы привлечь ненужное внимание. Больше всего Соне нравилось, когда её новый друг начинал петь. У него был чарующий голос – глубокий и мягкий, передающий так много интонаций, что казалось, будто Карл всю жизнь только и делал, что занимался его усовершенствованием. Оно, наверное, так и было, потому что мужчина не ассоциировал себя ни с чём, кроме искусства, кроме «великой силы музыки, дорогая Виви». Для Сони эти сольные выступления в отдалённой части парка должны были казаться высочайшей привилегией, но она просто наслаждалась ими, как самый обычный человек, не задумываясь над тем, что больше никто не может услышать лучшее в городе исполнение романсов на стихи Пушкина. Самое то после выматывающего нервы рабочего дня, когда в процедурный кабинет поликлиники выстраивалась большая очередь, состоящая, в основном, из женщин преклонного возраста, которые были достаточно капризны, чтобы без зазрений совести требовать абсолютного внимания к себе и своим нажитым болячкам, а также фигурирующим в продолжительных рассказах семьям. Соня, по правде говоря, не очень тяготилась – она умела делать участливый вид и за пару недель работы научилась выпроваживать старушек сразу после поставленного укола или капельницы. Но послушать музыку не через старенькое радио Марфы Петровны было приятно. - В том году я ездил к своему другу в Чехию. Не представляется, какие там приветливые люди! А какая архитектура… Иногда – на самом деле, довольно часто – Карл принимался рассказывать о своих путешествиях. По его словам он за свою недолгую жизнь умудрился побывать чуть ли не во всех отдалённых уголках Земли, что невероятно, но выполнимо. Однако Соня не слишком задумывалась о правдивости, ей просто нравилось слушать истории, пусть всё, что в них рассказывалось, придумывалось на ходу – Карл был очень талантливым рассказчиком, ему нужно идти на местное радио радовать детишек историями перед сном, но о подобной работе амбициозный мужчина не мог задумываться. Кстати о работе. Соня даже не представляла, каким образом Карл себе добывает на пропитание и на идеальные белые рубашки, галстуки, костюмы и лаковые туфли. Они не разу не пересекались на улицах города, встречаясь только в парке, чему девушка была рада. Ей нравилось отыгрывать роль Виви, носящей красивые платья (она купила ещё несколько однотонных и перешила их, одолжив швейную машинку у хозяйки квартиры), у которой не было никаких проблем, которая могла считать себя самой красивой на свете и с гордостью носить фиолетовую шляпу с белой лентой. Возможно, Карл понял бы, если бы увидел её в старом, совершенно ужасном платье в маленький цветочек, которое она носила на работу. Возможно, она бы, увидев его в обычной одежде, вроде сандалий, штанов на резинке и льняной рубашки, лишь улыбнулась и привычно поприветствовала его. Но не случалось. *** Карл дожидался окончания бабьего лета, чтобы уехать до следующей весны в свои таинственные приключения. Он сообщил об этом как бы между прочим, попросив прощения, что они не смогут встретиться в следующие выходные. Соня лишь пожала плечами. - И когда вы вернётесь? - Думаю, в конце весны, когда ночи станут достаточно тёплыми, чтобы гулять и набираться вдохновения. Вдохновение захлёстывает цунами, когда я нахожусь с ваши рядом, непревзойдённая Виви. Соня покачала головой с улыбкой и махнула мужчине на прощание, оставив того стоять и смотреть себе вслед под паутиной огоньков. Карл не был настолько близким другом, чтобы тосковать по нему во время его «отъезда», но в жизни девушки он умудрялся вносить некоторую яркость. И разнообразие, как ни странно. Но это не значит, что его нельзя было заменить интересной книгой из небольшой библиотеки, помещающейся в стеклянном шкафу Марфы Петровны. За «Джейн Эйр», «Унесённые ветром» и «Анжеликой» вечером время тоже улетало незаметно. Тем более эти книги разбудили в Соне в некотором роде болезненное желание быть любимой кем-то и, возможно, полюбить в ответ. Возникни это желание раньше, она обязательно бы обратила свой интерес на Карла, но… Слава Богу, не случилось. Поэтому в октябре она уже стала невестой, а в декабре женой одного довольно молодого профессора в институте. Соня сама не понимала, как так получилось, но ничего против, если честно, не имела, потому что профессор был убийственно вежливым, внимательным, обладал некоторой красотой и был известен в узких кругах, как специалист своего дела. Будь девушка его студенткой, то он своим предложением о браке испортил бы себе репутацию. А так они встретились довольно банально – врезались друг в друга на лестнице, потом ещё раз, но уже в парке; на третий, произошедший на выходе из поликлиники, профессор рассмеялся и сказал, что всему виной судьба. По правде говоря, Соню он не любил, хотя она, несомненно, ему нравилась и как человек, и как девушка, а узами брака себя связал потому, что уже отчаялся найти себе спутницу жизни. Как будто проклятие какое над ним висело – отношения длились не больше нескольких недель, а потому влюблённые расходились по разным, порой совсем невероятным, причинам. И свадьба поэтому была так быстро сыграна. Но проклятие каким-то образом перешло на Соню. И уже в марте профессор скончался – подхватил простуду, от которой его и лечили сиропами от кашля, не подозревая, что она осложнилась пневмонией. Всё произошло настолько быстро, что девушка не успела оглянуться, как снова осталась одна. Правда, с большим количеством знакомых по всему городу и с хорошей квартирой, которую профессор отписал на её имя. У Сони теперь была возможность носить наряды, которые её душе угодны, но всё-таки до июля она ходила, в основном, в чёрном. Уже не было дела до Виви, желающей носить подаренную бабушкой шляпу. Жизнь стала ещё более скучна, чем прежде, так что Соня, от нечего делать, начала выписывать себе журналы с модными выкройками, до которых руки никак не доходили, так как она продолжала работать в процедурном кабинете до трёх, а после до позднего вечера обязательно находились дела вроде неожиданных гостей, желающих в который раз выразить соболезнования, и необходимости сходить посидеть с Марфой Петровной, которой в последнее время нездоровилось. Девушка не знала, чем в дальнейшем будет заниматься. Профессия врача страшила своей ответственностью, да и на многие клинические случаи она не могла смотреть без содрогания, так что процедурный кабинет, похоже, был верхом её карьеры на медицинском поприще. Это не расстраивало, но… всё-таки чего-то не хватало. План дальнейших действий был отложен в сторону, когда в городке снова появился Карл. Они встретились не неожиданно, но всё-таки о встрече не договаривались. Соня тогда прогуливалась по парку после работы, а мужчина вышел ей навстречу, в привычном костюме и с гитарой в закинутом на плечо футляре. - Траур вам не к лицу, дорогая Виви, - Карл отвесил лёгкий поклон, на что Соня тихо хмыкнула и поправила небольшую чёрную шляпку, которую она сшила, когда умер профессор. - Может быть. Но в городе я носить пока ничего другого не намерена. Приличия соблюдать нужно. Мне ещё ходить по улицам, в отличие от вас. - Не думаете же вы, что я живу прямо в этом замечательном парке? – Карл выпучил глаза, прижал руки к груди и сделал вид, что страшно оскорбился. – Творческие люди, конечно, хотят быть ближе к природе, но, поверьте, прекрасная Виви, что я существо такое же цивилизованное, как и вы, и на открытом воздухе ночевать не буду! - Но это не отменяет того, что в этом городе вы, возможно, чужой и стараетесь ни с кем не общаться, - Соня сложила руки на груди, наблюдая за устроенным представлением. - Ваше предположение никак не объяснено логически, но, к моему величайшему сожалению, правдиво, - мужчина тяжело вздохнул и потянулся за гитарой. Устроившись на траве под деревом, не обращая внимания на то, что трава могла испачкать его брюки и рубашку, принялся неспешно щипать струны, прикрыв глаза. Соня немного постояла, наблюдая за ним, затем огляделась, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, и села рядом, постаравшись устроиться на выпирающем из земли корне, чтобы не испачкать подол платья. Они просидели в парке до позднего вечера – Соня теперь жила одна, и ей не нужно было возвращаться домой до определённого времени, чтобы не вызвать ненужных вопросов. А на следующий день Карл позвал прогуляться в рощу за городом. Это определённо был новый уровень доверия – идти за город, где никто не сможет прийти на помощь или хотя бы обратить внимание на крики о помощи, с мужчиной, о котором не было достоверно известно ничего, даже имени. Соня пошла, потому что Карл казался ей действительно надёжным. Конечно, замашки истинного джентльмена можно было скопировать и всё время быть начеку, чтобы и лишнего словечка не вырвалось. Но привычка думать о людях хорошее была сильнее здравого смысла. Кататься на лодке по небольшой реке было прекрасно, а под аккомпанемент песен Карла – просто замечательно. Соня в эти моменты забывала о том, что она теперь живёт в городе, а не в деревне, и мыслями возвращалась в беззаботное детство. Всё было прекрасно. Девушка достала из коробки фиолетовую шляпу, хотя чёрное платье пока не снимала – шляпу можно было незаметно протащить по улицам и легко надеть, в отличие от платья. Один день сменял другой. Карл уже начал повторяться в своих историях, каждый раз переиначивая их в зависимости от ситуации, но Соня была рассеянна, чтобы обращать внимание на то, как у действующих лиц из приключений мужчины меняются имена и место жительства; как он скатывается в сущие небылицы. А осень всё не желала начинаться. Как будто давала возможность насладиться обществом интересной личности, послушать песни на долгие десять месяцев вперёд. И конец встречам положил не конец лета, а внезапная ссора. Первая и последняя во время их дружбы, потому что после неё они больше не общались, хотя Соня честно ждала извинений. Просто дружба у них была не такой сильной, чтобы пережить внезапный шторм. Карл был слишком самодоволен, а Соня внезапно решила заупрямиться в ответ на неаккуратно брошенную фразу о том, что простым людям не понять высоких мыслей творческого человека. Просто в тот день у девушки было несколько конфликтов на работе, а Карл выбрал донельзя пренебрежительную интонацию, которая, возможно, была обращена больше к людям, имевшим с ним конфликт, чем ко всем окружающим в общем и к Соне – в частности. Сперва тихий и, казалось бы, ленивый спор за считанные минуты перешёл на повышенные тона, а потом Соня ушла, слишком уставшая, чтобы ссориться, и слишком гордая, узнавшая себе цену за прошедший год, чтобы легко пойти на примирение. И Карл пропал из жизни, яркий и талантливый. Глупо, но первые несколько недель девушка ждала хотя бы нескольких слов извинения, но потом тряхнула головой, выкидывая все мысли о бывшем друге и спонтанно собралась переезжать. Марфа Петровна помогла найти человека, который поменял квартиру, доставшуюся от профессора, на поменьше, но в портовом городе, и через полтора месяцев Соня стояла на причале, вдыхая солёный морской воздух, перемешивающийся с запахом тухлой рыбы. *** Через два года Соня снова вышла замуж, на этот раз за капитана дальнего плавания. Он был отправлен в увольнительную на год после травмы ноги, и они познакомились в первый день, как он сошёл на сушу. Они действительно очень сильно любили друг друга, поэтому день, когда он снова ушёл в море, для Сони являлся настоящим трауром. Вскоре траур действительно пришлось надеть, потому что через пять месяцев пришло письмо из штаба с телеграммой о смерти капитана при исполнении. Самое время поверить в проклятие, но Соне ни во что верить не хотелось. Все красивые наряды, накопившиеся у неё за три года, она раздала и начала ходить в скромных платьях, преимущественно серого цвета. Одну лишь подаренную бабушкой шляпу она оставила ярким пятном в шкафу, но задвинув в коробке на самую верхнюю полку. Она осталась жить в городке у моря, каждый день выходя на причал, потому что помнила последние слова покойного мужа о том, что он вернётся вместе с попутным ветром. Надеяться на его возвращение было глупо, но надежда никак не хотела угасать, даже спустя несколько лет – вдруг в штабе произошла какая-то ошибка, тело-то было потеряно в морской пучине и смерть капитана была описана лишь со слов очевидцев, а не квалифицированным медицинским работником. Двадцать лет пролетели не то, чтобы незаметно, просто в один из дней Соня вдруг заметила, что в поликлинике, где она устроилась работать медсестрой в процедурном кабинете, к ней перестали ласково обращаться «Сонечка» и перешли на почтительное «София Львовна». Она не жалела о прошедшей юности, не задумывалась о том, чтобы в последние годы отцветающей молодости выхватить у жизни все пропущенные радостные события. Просто захотела уехать куда-то далеко, желательно туда, где мало людей и где она может просто начать наслаждаться жизнью. Решение созрело сразу – вернуться в деревеньку, откуда она в молодости уехала. Там больше не оставалось живых родственников – те, кто постарше, уже умерли, а те, что помладше, разъехались, поняв, что никаких перспектив им природа предоставить не может. Однако до малой родины София Львовна так и не доехала. Перед самым отъездом её попросили съездить в полузаброшенную деревеньку, точнее в рассеянный на отдалённой косе десяток домиков. Телеграмма оттуда пришла с просьбой о помощи – несколько детей заболело ангиной, а из лекарств у них были только кое-как собранные горные травы. Женщина согласилась съездить сразу же – педиатры в городе были заняты бушевавшей эпидемией гриппа, тем более у одного из детей было подозрение на оспу, из-за чего вся поликлиника стояла на ушах (к счастью, обошлось, и врач, заподозривший опасное заболевание, получил выговор за внесённое смятение). Собрав медицинский чемоданчик и небольшую сумку вещей, София Львовна, снабжённая наставлениями участкового педиатра, отправилась в путь. На машине можно было проехать только до излучины реки, берущей начало где-то далеко в горах. Дальше через ревущие потоки перекидывался верёвочный мост – машине никак не проехать. Об этом женщина была предупреждена и быстрым шагом направилась дальше. Водитель сообщил, что вернётся через неделю, и уехал, пожелав удачи. Тропинка петляла между деревьями. София Львовна не чувствовала никаких опасений, в одиночку пробираясь через лес – в детстве она забиралась в самую чащу в поисках спелых ягод, даже ходила возле болота. Поэтому чётко определяемая тропинка обещала хорошую прогулку. До пункта назначения она добралась за пару часов. При входе в долину, одним своим краем выходящую к морю, а с трёх других сторон окружённую горами, ей навстречу шагнут крепкий мужчина в замызганным машинным маслом фартуке и обратился к ней: - О, добро пожаловать! Мы очень волноваться, что дорога занять много времени! По нашим подсчётам помощь должна прийти только завтра, но я вызваться дежурить здесь всё равно! – и он ткнул себя пальцем в грудь. Акцент вкупе с мимическими морщинками вокруг глаз делал из мужчины эдакого добряка, а странная переваливающаяся походка, несмотря на то, что встречающий не был таким уж грузным, делала его образ таким продуманным и полноценным, словно он являлся персонажем, сошедшим со страниц детской книжки. Из одного из домов выбежал ещё один мужчина. Высокий и нескладный, с маленьким брюшком, с несколькими жирными пятнами на воротнике клетчатой рубашки, в квадратных очках – он был менее располагающим, чем первый, но тем не менее София Львовна ему приветливо улыбнулась и, прервав начавшуюся сумбурную речь, потребовала, чтобы для начала ей показали детей. Её провели в тот дом, из которого выбежал второй мужчина. В камине горел огонь, и в помещении было ужасно душно. На большом матрасе, сдвинутым к центру комнаты, лежало двое детей. София Львовна тяжело вздохнула и первым делом потребовала открыть окна, а после принести ей таз и вскипятить воду в котле. Вот честное слово – нельзя доверять мужчинам заботиться о детях. Через часа два температура у детей благополучно была сбита, хотя кашель продолжал их мучать, но, по оценке женщины, состояние более-менее стабилизировалось. По крайней мере, дети уже успели нафантазировать ей прозвище – Совунья. - Потому что Лосяш сказал, что совы – символ мудрости, - один из мальчиков, с кудряшками, которым позавидует любая поклонница химической завивки, забавно нахмурился и принялся объяснять, почему женщине было придумано подобное прозвище. – А ты, я думаю, знаешь немало. - Наверное, достаточно, - София Львовна улыбнулась и потрепала мальчика по голове. - Меня Бараш зовут, - мальчик протянул вперёд руку, которую женщина пожала. – Его, - он указал на своего товарища, успевшего задремать в промежуток между приступами кашля, - Ёжик. - Приятно с вами познакомиться. А теперь устраивайся поудобнее – тебе нужно поспать, чтобы набраться сил. *** В долине оказалось ещё двое детей – мальчик, который, по обыкновению здешних жителей выдумывать себе прозвища, называл себя Крошем, и девочка Нюша (тоже, похоже, взявшая себе прозвище, но за неимением долгого разговора с ней пока не удалось выяснить, с каким животным она себя соотносила). Получалось, что на троих взрослых приходилось четверо детей – помимо двух встретивших Софию Львовну был ещё один мужчина, отвечающий за продовольствие и не вылезавший в данный момент времени из огорода, потому что урожай сам себя не соберёт. - И как же вы тут справляетесь? – опомнившись после всех странностей данного поселения, воскликнула женщина. Пин («Дети посчитать, что слово «пингвин» есть слишком странно, поэтому моя предложить им сокращать») тяжело вздохнул и похлопал себя по животу, словно пытался подобным образом найти объяснение. Спустя минуту он всё же выдавил: - Справляться нужно, потому что в мире мы больше никому не нужен. София Львовна не стала говорить, что в случае чего детей могла забрать служба опеки – несмотря на творившийся в стране бардак, за детьми продолжали пристально следить, особенно в малых городах, потому что многим службам нужно было показывать, как хорошо они работают. Мужчин, искренне привязанным к детям, подобная информация могла расстроить и заставить задуматься, не отнимают ли они у своих подопечных нормальную жизнь (на самом деле, нет – женщина не думала, что в детдоме детям будет проще, хотя там не нужно задумываться или смотреть за тем, как взрослые беспокоятся о том, как бы хватило еды на зиму). Через неделю, перед самым отъездом, глядя на долину с небольшого возвышения и любуясь яркими жёлто-оранжевыми цветами деревьев, София Львовна задумалась о том, что она тоже никому не нужна в этом мире – с родственниками давно была потеряна связь, в городе не нажила себе особо близких друзей, с которыми хотелось оставаться рядом до конца жизни, а снова замуж она выходить побоялась, хотя несколько претендентов было. В принципе, было всё равно, в какую деревеньку переезжать. Точнее, поближе было легче переехать, тем более Пин, Лосяш и Копатыч (огороднику, вопреки всему, дали прозвище в соответствии с его деятельностью, а не в качестве ассоциации с каким-либо животным) на её вопрос о том, нельзя ли ей устроиться на жизнь в их небольшом поселении, ответили бурной радостью и обещали подготовить один из пустующих домов в кратчайшие сроки. Тем более они помогли в два захода перетащить все многочисленные вещи (с учётом того, что многое она не взяла). И вот уже в октябре София Львовна, отдохнув пару дней, принялась за работу. Мужчины могли и сами накрутить себе банок на зиму, всё-таки не один год жили одни, но всё же у них было ещё много обязанностей, так как нужно было поддерживать поселение наплаву. Поэтому новоиспечённая Совунья с утра до ночи варила и солила, да ещё и научила детей, как правильно сушить всякие травы, что те проделывали с неприкрытой гордостью. Закручивая последнюю банку из партии и поглядывая краем глаза на свернувшихся у печки детей, София Львовна подумала о том, что жизнь начала меняться в лучшую сторону хотя бы потому, что за пару недель она ни разу не вспомнила о плохих событиях из своего прошлого и ни разу не почувствовала хандры от скуки. *** Жизнь в долине тянулась странно. Казалось, что прошло уже много лет, но на самом деле едва успел смениться сезон. Как будто природа замедлила время, давая возможность насладиться моментом и рассмотреть себя со всех сторон. Глядя на виднеющиеся вдали горы и берущую от них начало ниточку реки, София Львовна каждый раз думала о том, что вид, простирающийся перед ней, вряд ли изменится – а если изменится, то она точно этого не застанет. Она, всю жизнь любившая длинные прогулки, с приходом лета и вовсе не желала заходить домой, отчего дни растягивались ещё больше, но при этом даря долгожданный отдых – не известно, от суеты ли города или от всех жизненных трудностей. Дети радовали глаз своими невинными шалостями. Пин каждый раз демонстрировал живость и величие своего ума, вдыхая в старые машины новую жизнь. Лосяш цитировал за чаем отрывки из научных статей. А Копатыч мог часами говорить о том, какой хороший урожай у него получается и как потихоньку начинают налаживаться дела в его недавно высаженном саду. Совунья же вязала и шила на всю компанию, толком не рассказывая о себе ничего – казалось, что её не существовало никогда за пределами маленького поселения, а то, что было в прошлом, являлось не более, чем видением, возникшим на границе сна и яви поутру. А потом в размеренную жизнь долины ворвался странный человек, принесший с собой небольшой чемоданчик, скрипку и гитару. София Львовна его сразу узнала, но не подала виду, потому что в его взгляде не мелькнуло узнавания в ответ. Выпавшее из рук полотенце, которым она протирала вымытые в ручье яблоки для детей, легко можно было объяснить тем, что гостей никто в их местности не ждал, тем более гостей в строгом чёрном костюме. Карл за двадцать лет действительно очень сильно постарел, словно каждый год оставлял на нём след за два, но, тем не менее, в его глазах светился яркий огонёк жизни. Совунья же, наоборот, продолжала молодо выглядеть – лишь появились небольшим складки в уголках губ и лёгкие морщинки у глаз и между бровями. Но её невозможно было узнать, потому что, в противовес по-мальчишески коротким волосам в молодости, теперь она носила длинное каре, из-за чего выглядела совершенно по-другому, да и мягкие юношеские черты всё-таки заострились. Новому жителю были все рады, тем более он обещался, к полному восторгу детей, разнообразить «культурную жизнь» и уже договорился с Пином о том, чтобы доставить в свой домик рояль. Совунья слабо представляла, как это им удастся, но не стала вмешиваться. Тем более после коротких договоров Кар-Карыч (дети буквально за день успели дать Карлу прозвище) пустился рассказывать о том, в каких странах он успел побывать. Некоторые истории София Львовна (точнее, Виви) помнила, но многие были новыми, поэтому можно было слушать не просто с удовольствием, но и с неподдельным интересом о том, что произошло дальше. Когда через пару дней мужчины ушли разбираться с тем, как притащить рояль, обещающий стать главной достопримечательностью их деревеньки, и мальчишки побежали с ними наблюдать, Нюша залезла на колени к Совунье и, сдвинув брови домиком, попросила: - Ты же покажешь мне те интересные журналы, что лежат у тебя в сундуке? Да, девочка успела сунуть туда любопытный носик и почти потерять голову от восторга при виде фиолетовой шляпы, с которой София Львовна так и не смогла расстаться. - Пойдём, - Совунья легко согласилась. Всё равно летом мало чем можно было заняться, кроме долгих прогулок и приготовления обеда. Журналы по кройке и шитью, небось, заждались, пока их, наконец, откроют. Дождались же своего срока.