Мёртвое сердце

Эрик на самом деле был мёртв. Эрик выбрал себе подходящее имя, и хотя не каждый работник Оперы верил в потусторонний мир и привидения, но кто не боялся Призрака, не понимая, что он такое, кто не боялся самих только слухов о нём? Кристин сумела шагнуть во тьму и отыскать в нём человека; Кристин видела его слёзы и ярость, его боль, силу, его безумие, его любовь, Кристин пела с ним, Кристин выбрала скорпиона за миг до трагедии — повернув эту фигурку, она предотвратила смерти многих безвинных людей и стала его женой, а Рауль с тем человеком исчезли. Кристин, как умела, старалась внушить себе, что к жизни с Эриком в подземельях удастся привыкнуть со временем. Они иногда выезжали в Булонский лес, чтобы Кристин вдохнула свежего воздуха и хоть немного развеялась; они проводили вечера за чтением или музыкой, если Эрик был в том настроении, чтобы творить, или он просто сворачивался у её ног, сотрясаясь в рыданиях, что Кристин обручена с мертвецом, или раньше полуночи укладывался в своём гробу. Они никогда не проводили ночи вместе и сверх необходимого не касались друг друга, хотя и могли в полном праве супругов; тот поцелуй, что Эрик оставил на лбу Кристин, до этих пор был единственным. Прошлая жизнь представлялась Кристин ускользнувшим сном. Её нежная, яркая, словно рассветное солнце, любовь к Раулю ещё жила в ней, но она не держала на Эрика зла, пообещав ему стать его живой женой, его другом. Она практически не боялась ни гроба в его спальне (хотя остерегалась туда заходить), ни этой ужасной дыры на его лице (которую он продолжал скрывать масками), ни его хитроумных ловушек и комнаты пыток совсем близко (Эрик клялся, что там, очень долго страдая, умрёт только тот, кто посмеет пробраться к ним, а Кристин всегда будет в безопасности). Однажды Кристин целый день не видела Эрика и постучалась к нему; ничего не услышав, вошла, тихо вскрикнув от его вида: перед ней был совершенный труп, и сквозь бледную кожу рук явственно проступали кости, и тёмные провалы глазниц были пусты, и вдобавок он не дышал. Эрик умер — вот так просто, спокойно, во сне, прижимая к себе несколько ценных бумаг с нотами и до конца своей жизни любив Кристин. Кристин заплакала, опустившись у его ног и несмело обняв их. Фактически принудивший её повернуть скорпиона, Ангел Музыки некогда был её другом, учителем, он был по-своему дорог ей. Да, теперь она будет свободна, теперь она сможет найти Рауля, её милого Рауля, если только он не покинул пределы Франции, оставив любую надежду, забыв Кристин. Она сняла кольцо и надела его на палец Эрика, затем поцеловала в лоб, мягко коснулась плеча. «Эрик умер, — вновь и вновь проносилось в её голове, — мог ли он даже рядом со мной умереть от несчастной любви?» Кристин принялась собирать свои вещи, которые были в её спальне, и негромко петь что-то печальное, когда не иначе восставший мертвец гневно ворвался к ней, едва только не проломив дверь. Кристин застыла в ошеломлении, выпустив из рук свою шкатулку, и та тотчас упала, раскрывшись. — Вы живы? — спросила она изумлённо. — Немыслимо, сколь скоро вы простились с Эриком и вместе с кольцом вернули ему и ваше обещание быть его женой до конца дней, — в голосе Эрика не слышалось сострадания, а ведь Кристин правда думала, что он мёртв, и плакала о нём! — Что стало бы с Эриком, если бы Кристин успела сбежать? — Кристин никогда не видела, как Эрик спит; не её вина в том, что его сон так похож на сон человека, который уже никогда не очнётся! — Кристин не выдержала и даже сознательно скопировала его речь. — Я ваша жена, Эрик, но вы отстраняетесь от меня, будто я до сих пор ваша пленница. К её удивлению, Эрик не стал больше винить её в том, что она поступила поспешно. Эрик с горечью протянул ей кольцо, и её пальцы коснулись его ледяных рук, так отчётливо напоминающих смерть. — Эрик хотел оградить Кристин, — проговорил он едва слышным шёпотом. — Мертвец так искал тепло и свет своей живой жены, но он не властен над тем, кто он есть; он чудовище, только-то… — Вы не чудовище и не мертвец, Эрик, — Кристин осторожно приблизилась. — Вы совершили так много ужасных вещей, вы построили дом в катакомбах и спите в гробу, но вы живы… — О, Кристин не знает, — тот сжал её руку в своих, зашептав торопливо: — Кристин принимает слова Эрика за его самовнушение, за страдание, образный слог, но пусть она позволит открыть ей глаза, — огни в глазницах горели болезненно, жутко, как будто должно было что-то случиться. — Послушайте моё сердце, Кристин. Он прижал её ладонь к своей груди. Грудь не вздымалась, не двигалась, словно дыхание вовсе не требовалось ему, и его сердце не билось — Кристин поняла это, сама прильнув ещё ближе, но не поймав ни одного удара. Верно, Эрик зачем-то хотел напугать её. Он был искусным иллюзионистом, и он мог заставить принять на веру любую фантазию, он мог… — Кристин не может поверить, — Эрик проговорил это точно с азартом. — Признаться, мёртвое сердце Эрика пугало столь многих, когда он был в Персии, а когда затянутая на горле петля вовсе не убивала, то все, как один, находили в нём дьявола! Кристин оказалась сильнее духом — однако сейчас она всё поймёт. Однако же Кристин дрожала от страха, какой непроизвольно охватывал её всякий раз, когда случался подобный припадок. Эрик сомкнул хватку на её запястьях и потянул на себя; сорвал маску, являя обтянутый жёлтой сухой кожей череп. — Коснитесь же смерти, почувствуйте сами… — он с силой вонзил её пальцы внутрь одной из глазниц и затем внутрь центральной дыры; Кристин закричала от ужаса, но он держал её и будто вспарывал её руками собственное лицо. Весьма отвратительный на вид кусок плоти около отсутствующего носа отделился, и Эрик безразлично отбросил его прочь. Кристин и сама была ни жива ни мертва. — Вы ощущаете там пустоту, Кристин? Никаких органов, живых тканей, но всё-таки Эрик сейчас перед вами. Вы можете ударить его ножом или отравить, но Эрик будет вечно преследовать вас, потому что он умер, когда, не сумев полюбить из-за врождённого уродства, его мать бросила его в огонь! О, Эрик чувствовал нестерпимую муку, когда пламя объяло его лицо, а затем истлевшая кожа начала рваться, как тонкий пергамент, и сердце больше не билось, но Эрик поднялся, вернулся к своей матери, и тогда она обезумела! Эрик вынужден был скитаться, и смерть настигала его сотни раз, но уже не имела над ним никакой силы. Эрик много познал и стал невероятно талантлив почти во всём. Ему скоро наскучила Франция; он путешествовал и играл в собственную игру, прикладывая руку ко многим политическим интригам. Последней точкой его пути стала Персия времён «розовых часов» Мазендерана; затем он вернулся сюда. В числе прочих он строил этот театр, Кристин, и потому сам же остался в нём, чтобы осмыслить свою не-жизнь, отдохнуть и заняться музыкой, самой первой своей страстью. Потом Эрик увидел, услышал вас, и любовь поразила его, будто он мог дышать. Кристин удалось от него отстраниться, однако теперь она со всей ясностью знала, что ей нигде от него не укрыться. Кристин едва верила в то, что он говорил, однако от него всегда веяло самой смертью; даже творимая им гениальная музыка непременно была пронизана вечной тьмой. Эрик вновь рухнул к её ногам. Его периоды неконтролируемого гнева, сумасшествия и горького раскаяния и кротости были цикличны, и ни одно из таких состояний не могло установиться на долгое время. — Вы должны знать, что я полностью соткан из смерти, от головы до ног, и этот труп любит вас, обожает и никогда не покинет вас, никогда! — повторил Эрик свои слова; он до сих пор помнил их, и сама Кристин никогда не смогла бы забыть того дня, когда впервые увидела его лицо. — Это то, что я сказал вам, когда вы ослушались меня и сорвали маску, и это всё было совершеннейшей правдой, Кристин. Мне не требуются еда или сон, однако я делаю это, поддерживая иллюзию; вместе с тем я ложусь в гроб, чтобы эта иллюзия не ослепила меня. Вы впервые прислушались и присмотрелись ко мне — и, конечно, увидели саму смерть. Если вы спросите, почему я в своём облике не тот несчастный ребёнок, заживо сожжённый собственной матерью, то я и сам не смогу вам ответить — однако мне думается, что все изменения были порождены моим разумом и что если я пожелаю исчезнуть, я лягу к себе и, может быть, спустя несколько дней в самом деле умру. Кристин плакала, и сама не понимая, от его ли ужасной судьбы или собственной участи до конца не его, а своих дней оставаться с ним связанной. Может быть, она также оплакивала угасшую надежду когда-нибудь встретить Рауля. Её выбор в самом деле состоял в том, чтобы остаться с Эриком навсегда, говорила она себе, и она должна была ему следовать. — Однако я совершу это, только когда вас не будет со мной. Когда ваша смерть настигнет вас, я опущусь в гроб и забудусь последним сном, но до этого времени мертвец будет верной и кроткой собакой у ваших ног. Эрик на самом деле был мёртв. Впоследствии Кристин не могла лгать себе, что этот факт не имел для неё никакого значения. Она непроизвольно отшатывалась, когда Эрик к ней сколько-нибудь приближался, и больше обычного избегала его; она втайне надеялась, что Эрик освободит её от душевных мук (равно как своего общества), однако с течением дней ничего не менялось: они иногда выезжали в Булонский лес, чтобы Кристин вдохнула свежего воздуха и хоть немного развеялась; они проводили вечера за чтением или музыкой, если Эрик был в том настроении, чтобы творить, или он просто сворачивался у её ног, сотрясаясь в рыданиях, что Кристин обручена с мертвецом, или раньше полуночи укладывался в своём гробу. В одну ночь Кристин проснулась от жуткого крика в своей голове: ей привиделось, что Эрик душит её, а затем вместе с ней рассыпается в прах. Кристин торопливо оставила свою постель, почему-то холодную, точно лёд, и приоткрыла дверь; тишина, охватившая дом Эрика глубокой ночью, необъяснимо пугала её. Длинные тени тянулись навстречу к ней, словно бы раскрывая объятия. В конце концов Кристин шагнула назад, когда кто-то соткался из воздуха рядом с ней. Пламя в отверстиях вспыхнуло и погасло; длинные тонкие пальцы, на которых не было человеческой кожи, схватили её так легко, словно мёртвую куклу, и повлекли за собой. Кристин оказалась в его спальне около гроба, и Эрик точно бы заворожённо обнял её, опуская к себе. Огни нескольких свеч освещали разбросанные всюду листы и его чёрную маску, которую он решительно снял, обнажая свою сущность. — Если бы только Кристин знала, как Эрик жаждал иметь сердце, — говорил он тем голосом, какому Кристин никогда не могла сопротивляться. — Проклятый тьмой с самых ранних лет, он искал жизни, но свет никогда не касался того, кем он был. Эрик думал, он стал живым, полюбив, полюбив с большей силой, чем кто-либо из людей, и, когда Кристин плакала с ним, когда она сказала ему эти слова — «бедный, несчастный Эрик», — он был готов отпустить её навсегда. Но простите его: его мёртвое сердце способно казаться живым, лишь когда она рядом. По лицу Эрика катились слёзы, и сквозь них он отсутствующими губами — только челюстями, обтянутыми прозрачной кожей, — приникал к её мертвенно-холодным ладоням. Кристин знала, что Эрик просил у неё тепла, но, напротив, оживший труп перед ней отнимал его, как темнота безлунной ночи поглощала призрачный тающий свет редких звёзд. Безысходность, отчаяние завладели её рассудком. Она пообещала себе попытаться сбежать, только Эрик оставит её одну; может быть, она сможет пробраться на улицу Скриба и станет свободна, а может, он что-нибудь сделает с ней, если ей не удастся. Однако кто в здравом рассудке привяжет себя к самой смерти, подружится с ней или даже полюбит её? Кто опустится в гроб и обнимет её череп, не попробовав вырваться? Кристин проснулась, когда Эрика не было рядом; она проснулась в его комнате, испытав потрясение от осознания этого. Рядом с… местом для сна (не в силах Кристин было назвать эту вещь своим именем, когда она сама находилась внутри) она обнаружила две шкатулки, и всё оказалось столь ясно знакомым, хотя она прежде не видела их, будто только вчера она согласилась стать Эрику женой. Она чувствовала, что должна была открыть их, но также понимала, что Эрик вновь приготовил ей некий выбор; тот выбор из двух, где ни один из вариантов не станет спасением для неё. — Кристин хочется знать, что находится в этих шкатулках? — проговорил Эрик крайне внезапно; Кристин испугалась. Он вышел из тени и сам их открыл. — Это очень искусные копии содержимого ящичков в вашей спальне, и сходство почти идеально: когда Кристин прикоснётся к фигурке здесь, Эрик отправится к ящикам и в точности повторит её решение. Кристин может подумать, что всё повторяется, и она будет права в этом. Кристин задумала новый коварный обман, но её клятва Эрику быть с ним ещё в силе, и она будет в силе, пока Кристин будет жива. Итак, сейчас ваш выбор такой же, моя дорогая: кузнечик, который способен запрыгнуть на порох и сделать последствия необратимыми, и так прекрасно знакомый вам скорпион, означающий, что Кристин не будет пытаться уйти, спрятаться или, скажем, убить себя. Кузнечик, который взорвёт сердце Эрика, и скорпион, что подарит иллюзию, будто оно может биться. — Я повернула скорпиона, когда осталась здесь, с вами, и вы обещали, что весь порох будет затоплен, а жители спасены! — потрясённо сказала Кристин. — Так, выходит, вы лгали? — Кристин действительно выбрала скорпиона, но по случайности механизм в тот день мог не сработать и порох внизу — уцелеть, — в голосе Эрика не слышалось ни тени раскаяния. — Эрик должен был предполагать, что Кристин пожелает сбежать, а особенно если узнает о сущности Эрика, и это произошло. Кристин может не сомневаться, что всякий кузнечик сработает, если она или Эрик его повернут, что случится, если в течение двух минут Кристин не выберет скорпиона. Нарушенное обещание будет приравнено к выбору вами кузнечика. Эрик прекрасно знал, что Кристин никогда не смогла бы сознательно выбрать смерть сотен людей, и таким образом мог управлять ей; Кристин в самом деле была перед этим бессильна. Она повторила свой выбор; шкатулки пропали из вида. Кристин не могла быть уверенной в том, что скорпион и кузнечик исчезли надолго, что Эрик раскрыл ей свои тайны хотя бы наполовину и что ночные кошмары совсем прекратятся; нет, вопреки своим вечным страданиям Эрик был невыносим, и Кристин оставалось лишь свыкнуться с этим, насколько она могла. Всё повторялось; торжественно-мрачная музыка Эрика, подчас срывающаяся, перерастающая в какофонию и бесконечный вой, вновь разносилась вокруг. Его мёртвое сердце стремилось ожить, и для этого Кристин должна была, пусть не буквально, пожертвовать собственным. Кристин снились огонь и безумная женщина, пытки, лицо смерти, сотни вещей, о которых хотелось бы разом забыть. Продолжалась ночь.