Последние слёзы

      Холодный дождь барабанил за окном. Каждая капля падала, разбивалась об крышу здания, шум сливался в единое целое, закладывало уши. Открытое настежь окно, шторы, развевающиеся на слабом, но хододном ветру, намокли и утратили свой первоначальный цвет. Чувствовался запах сырости, запах никчёмности и отчаяния.       Дазай лежал в кровати. Взгляд уходил в потолок. Лицо напоминало месиво, сосуды на глазах полопались, кровь, стекавшая с костяшек рук, оказалась на щеках, опустошённый и разбитый взгляд. Состояние Дазая можно было сравнить с дождём, холодные, стремительные капли разбивали его душу в клочья, напор переходил все границы, Дазай уже не мог этого вывести. Он больше не мог справиться с собой, не мог справиться с желанием наконец распрощаться со своей жизнью, с желанием, которое стало только сильнее после смерти Оды.       Ода — редкостный глупец, совсем не знавший жизни. Человек, который слепо полагал, что не убив никого можно спокойно скоротать свои деньки в мафии. Но тогда почему, вспоминая Оду, вспоминая его последние слова, последнюю улыбку, волна слёз снова накатывала на Дазая? Почему Дазай не мог отпустить старого друга? Почему он не мог заставить себя следовать его словам, стать хорошим человеком? Дазай отнюдь не хороший, он никогда не считал себя таковым. Он лишь отгораживался от людей за стеной шуток и притворства, он врал девушкам с признаниями в любви, чтобы попросту либо использовать их в своих целях, либо же почувствовать себя живым, хотя бы ненадолго. И лишь Ода видел его насквозь, видел его настоящего, без притворства и фальша, без множества бесполезных масок, он видел истинного Дазая, того Дазая, которого и сам Дазай не мог увидеть. Того маленького, беззащитного ребёнка, брошенного всеми, который потерял последние надежды на счастливое будущее, ребёнка, который так отчаянно нуждается в помощи, кричит и молит, но прямо никогда об этом не скажет.       Несомненно, Ода был прекрасным человеком. Пускай и недальнозорким, не способным предвидеть наперёд. Человеком, вечно погружённого в идеалогию стать писателем, с глупыми кодексами правил и устоев. Но Дазай дорожил им, дорожил им больше всех на свете, ведь он оказался единственным, кто мог понять Дазая. С кем Дазаю не приходилось врать, с кем он мог так просто лечь на диван и рассуждать о смысле жизни. Дазай бы смеялся после каждого слова, а Ода кивал, поддакивал, изредка вставляя что-то своё.       Дазай в какой-то степени завидовал Оде, завидовал его мечте, его желанию жить, его устоям и правилам. Дазай не мог понять его, пускай и одно время пытался это сделать. Ода был единственным человеком, к советам которого Дазай прислушался, прислушивался, но не всегда следовал им. Но Ода никогда не ругал Дазая, лишь иногда смеялся с его глупости и недоверию к самому себе.       Со дня смерти Оды прошло около трёх часов, Дазай считал каждую минуту, каждую секунду, время длилось для него невыносимо медленно, миг растягивался в дни, минуты в целую вечность. По возвращению в дом, Дазай первым делом отбросил на пол намокнувший плащ, подошёл к стене и начал биться о неё головой, биться костяшками рук, разбивая их в кровь, в месиво. Горячие слёзы ручьями текли из янтарных глаз, дыхание становилось сбивчатым. Кровь перемешивалась со слезами, слёзы с каплями дождя, но не один удар не помогал Дазаю почувствовать себя живым, почувствовать себя полноценным. Ведь Ода был последним, единственным человеком, смотря на которого Дазай сомневался в собственной неправильности, сомневался, но не доказывал себе обратное. Сейчас же сомневаться было не из-за кого.       Дазай окончательно утратил смысл жизни, он засыпал с раскалённым лицом, с опухшими глазами и разбитыми кулаками, он засыпал разбитый и сломленный. А слёзы, которые пролились в эту дождливую ночь, стали для Дазая последними. Больше Дазай не плакал никогда, больше он не мог этого сделать, он окончательно утратил себя, утратил свою человеческую сущность, осталась лишь оболочка, красивая, но такая пустая, каким был и сам Дазай.