Любить Хашираму

Времена то были спокойные, спокойнее обычных. И можно было бы звать это даже лучшем временем за недолгую жизнь, что он успел прожить. Пора юности, чарующая и в моменте совсем неощутимая. И сколько бы ее не омрачали ненадежные перемирия и старые конфликты, она была именно такой. И рядом всегда был он. Хаширама был не просто братом, он был другом, семьей и смыслом. Он был для него абсолютно всем, дорогим и любимым, самым нужным и важным. И всегда рядом приковывал взгляды и внимание так, что глаз оторвать невозможно. Он смотрел на Хашираму всегда. Чуть улыбался, и улыбка эта на его лице смотрелась непривычно и инородно, как чужая, будто приклеили ради смеха; и он смущенно опускал глаза, прятал взгляд, но все равно улыбался, не в силах прекратить. Он смотрел на Хашираму, когда тот, полусонный, вываливался из своей комнаты. Он шел, еле открыв глаза, а сам будто до сих пор видел сны. И если бы не легкое негодование, всего-то недовольное бурчание старого отца, он бы обязательно поспал еще. Хаширама всегда был соней, засыпал в любой позе и месте, ужасно ерзал и иногда даже что-то бубнил. Это он прекрасно помнил еще с детства. Сам Тобирама уже давно на ногах, бегал на тренировки, помогал по дому и все откладывал важное поручение: разбудить брата. Потому что врываться к нему в этот нежный момент — так невежливо, а вытаскивать из сна и вовсе бессердечно. Лучше он выберется сам, будет сидеть на кухне, без охоты завтракать, что-то пихая в себя, заливать чаем и накручивать спутанные пряди на палец, оттягивая и явно о чем-то думая. На самом деле он пытался не свалиться на стол, снова уснув, но лицо его при этом было серьезным и собранным, будто он размышляет о великих тайнах мироздания, не меньше. Хаширама медленно жевал, не замечая ничего вокруг, иногда тяжело позевал. А Тобирама, улыбаясь, умилялся от того, как тот прикрывал глаза, щурясь от падающих на лицо лучей. Он смотрел на Хашираму, когда тот, недовольно кусая губу, разбирал старую оружейную по просьбе отца. Хаширама великодушно избавил Тобираму от забот: заявил, что сам справится. А Тобирама увязался за ним в ветхую, похожую на сарай, постройку и все смотрел. Брат раздраженно заправлял за уши порядком отросшие волосы, но и не подумал их собрать. Он сосредоточенно смотрел на завалы, а Тобирама видел только, как брюзгливо дергается кончик носа и как напрягшееся губы трогает язык, а следом хватают зубы. Он видел брата не меньше чем через лупу. И все рассматривал; зная даже наизусть, находил что-то новое, вызывающее очередное восхищение. Он неловко пробирался сквозь завалы, с трудом балансируя, и явно дурачился, развлекая брата. Потому что сам улыбался и поглядывал искоса на Тобираму, чтобы убедиться: зритель на месте. А Тобирама и взгляда не мог отвести, пристально наблюдал, приглушенно посмеиваясь. А потом доставал клубы пыли и мусор из длинных волос, заботливо вычесывая. Хаширама ворчал и ругался — без злобы, но с праведным раздражением. Тобирама ему сразу сказал, что не служанка он, чтобы с волосами уметь управляться, но все равно помогал как и всегда. И руки напряженно подрагивали, боясь навредить. А после Хаширама, улыбаясь, благодарил и не было ни следа нервозности и того раздражения, с которыми он говорил пару минут назад. И Тобирама улыбался ему в ответ. Он смотрел на Хашираму, когда его гулкий смех разлетался на всю округу. Закатное солнце румянило смуглую кожу, подсвечивало аккуратные изгибы тела в распахнутой одежде. Хаширама не смущался ничего и никогда. Не смущали его ни собственные кривоватые зубы, ни спадающая одежда, ни заливистый смех, который он не мог никогда остановить. Он всегда, даже наедине с собой, заливался таким смехом, что дрожали стены. Сейчас в окружении друзей он давал себе полную волю. Они его обожали, потому что Хашираму не обожать было невозможно. Он шутил, а они улыбались. Тобирама смотрел и улыбался вслед, за братом — не за другими, хоть и шутки не расслышал. Он смотрел на Хашираму, бездумно долбящего кусок дерева, напоминающий издалека и в темноте человекоподобную фигуру. Он пусть и был лентяем, но и вот так бывало себя развлекал, а бывало снимал напряжение. Хаотично молотил, раздирая руки, попадал по острым сучкам, не обращая никакого внимания. Тобирама корчил лицо: пусть с него все сойдет, пусть раны затянутся мигом, но боль-то он чувствует. Хотя и в этом приходилось сомневаться, на лице не дрожал ни единый мускул, только брови сосредоточенно спускались к переносице. Как хороший художник Тобирама смотрел и видел будто сквозь одежду. Каждый изгиб на плечах и предплечьях, на бедрах и занявших стойку голенях, но больше всего его интересовал иногда лишь мелькающий напряженный торс, когда Хаширама резко и неаккуратно замахивался ногой, а форменная одежка задиралась. Растрепанные волосы налипали на вспотевший лоб, когда Хаширама, наигравшись, возвращался. Румяный, запыхавшийся, но довольный. Тобирама все продолжал думать как художник, смотря на грудную клетку, сильно бьющуюся под черной облегающей тканью. Хаширама улыбался, а красноватые, непременно обкусанные, губы не смыкались. Тобирама смотрел на него так часто, что уже точно знал: нижняя у брата чуть пухлее. Он подхватил отбитую руку без спроса, погладил, чуть касаясь, сбитые костяшки. Брат дышал неровно, а он до ужаса хотел коснуться каждого пальца губами, и кровь слизать и раздраженную кожу успокоить. Пальцы эти — длинные, узловатые, и ногти — неровные, но старательно состриженные. Тобирама подушечкой обводил воспаленные чувствительные места. Хаширама позволял это бессмысленное касание, будто и не замечал, но кисть чуть подрагивала, когда ноготь непредусмотрительно задевал содранную кожу. Тобирама от честности и крамольности своих желаний дрожал, выпуская чужую ладонь, и зарекался больше его не касаться никогда. Он смотрел на Хашираму, когда тот радостно бежал впереди, ведя к озеру. Он много-много и очень воодушевленно болтал, а сам почти мчался к спасительной воде. И плевать что жара, медленнее не лучше, а сейчас лишь бы добраться, не перегревшись. На нем одежда, свободная, трепалась, волосы разлетались. Он и плавать-то толком не умел, только барахтался где чуть глубже чем по пояс, но в такую духоту большего и не нужно. Он пытался отвести взгляд, чтобы не увидеть, как брат раздевается. Стараться не пришлось: Хаширама мигом рванул к воде. А Тобирама разочарованно вздохнул, стягивая одежду с себя. Он увидел только секундной мелькнувшие ягодицы, прежде чем Хаширама сиганул в воду. Он смотрел на Хашираму, стоящего по пояс в воде. Брат махал издалека руками, подзывая, кричал медлящему Тобираме. А Тобираму приковали сокращающие мышцы груди, выступающие ключицы и шея. Он входил в воду с облегчением, теперь его хоть не видно. Хаширама к нему подбирался радостно и по-детски разыгрывал. Он плескался, совсем по-ребячески, будто ему лет десять, но Тобирама велся и по его правилам пытался усадить брата под воду. Хаширама снова оглушающе смеялся и визжал, барахтаясь. Он пытался с Тобирамой совладать, искренне и не поддаваясь, но вода была даже близко не его стихией. Тобирама, зная, как усмирить его пыл, утягивал брата на глубину. Хаширама верещал уже без смеха, а вот Тобирама приглушенно хохотал. Конечно, Хаширама переигрывал, ведь Тобираме можно довериться. Но вырывался он с силой, а когда понял, что ногам до дна далеко, чуть не утянул под воду обоих. Тобирама с готовностью подхватил его, прижимая к себе горячее тело и вынырнул. — Тише, — прошептал на самое ухо, — держись за меня, все в порядке. Хаширама только всхлипнул, кивнул, разворачиваясь к нему лицом. И так было легче, навязчивое тепло больше не чувствовалось. Он смотрел на Хашираму, беспомощно держащегося за его плечи, и видел только как подрагивают в знакомой полуулыбке губы, как по лицу, огибая все выступы, стекает озерная вода. Она тяжелыми каплями собиралась на ресницах, соединяя их в пучки. И капельки эти поигрывали прямо драгоценностями на солнце, обрамляя теплые янтарные глаза, что сами были горячее этого солнца в разы. А волосы, потемневшие, тяжело спускались по шее, в воде свободно разлетаясь по волнам. Он смотрел на Хашираму и ему невыносимо хотелось поймать хотя бы одну стекающую по приоткрытым губам каплю. Невыносимо хотелось его коснуться, согреть, уже подрагивающего от глубинной прохлады, хотелось много чего, но позволить себе он не мог и самого малого. Он просто смотрел в его ясные глаза, изредка смахивающие влагу с ресниц, а в голове уже не было ни единой мысли кроме той, что брат голый, пусть там, под толщей воды, но на Хашираме ведь не было ни сантиметра лишней ткани. Как и на нем самом. — Тебе нужно на берег, — он проплыл вперед, утягивая брата за собой, — дрожишь весь. Голос осевший его быть может выдавал, но Хаширама виду не показывал. Послушный, он не возражал — наверное, и правда мерз. А Тобираме бы наоборот сплавать в холод, в самую ледяную броситься воды, чтоб хоть немного голову остудить. Так Хашираме и сказал: ты, дескать, иди, а я еще поплаваю. Хаширама глянул на него чуть обиженно, а Тобирама, отдаляясь, губами промазал по его влажной щеке. И только Хаширама хотел было сказать, как того и след уже простыл, лишь брызги блестели. Он быстро плыл, чувствуя, как его понемногу отпускает, и надеялся, что к его возвращению брат будет сидеть на берегу, одетый. Он смотрел на него все реже прямо и все чаще исподтишка. Потому что Хаширама — невозможно простодушный дурачок, но никак не идиот, а его раздевающие взгляды не заметить невозможно. Он больше не смотрел на его улыбку, но все чаще замечал его совершенно спокойное, задумчивое лицо, когда тот читает, пьет чай или просто отдыхает. Он высмотрел каждую веснушку на его носу и хотел бы назвать их точное количество, но те постоянно то появлялись, то исчезали, только самые крупные и заметные оставались на местах. Он смотрел на него, раздетого, и раньше, но сейчас этого избегал всеми правдами и неправдами. Не потому что не хотелось — хотелось еще как, но желание его мигом отозвалось бы ниже пояса. Раньше Хаширама звал его частенько посидеть вместе на ближайших источниках, ведь отец их уходу редко возражал. Он предлагал и теперь, хлопая большими глазами, и надувал губы, слыша очередной отказ. И Тобирама не мог ни слова внятного сказать, почему же нет. Он бы попытался объяснить, мог бы слукавить и наврать, ведь во благо, ведь любая ложь была бы лучше жуткой правды. Не говорить же ему о том, о чем и вспоминать стыдно, о том, как голова отказывает соображать напрочь, только стоит увидеть чуть больше позволенного открытую кожу. Но не мог врать, глядя в его искренние глаза. Врать Хашираме — худшее преступление, которое только можно совершить, ведь он поверит абсолютно всему. Хаширама, кивая, уходил. И у Тобирамы сердце сжималось каждый раз, ведь лицо у него было расстроенное, как у маленького ребенка, с немым вопросом, почему же его бросили. Но ведь так лучше, и другого выхода не было. От этого гадкого и пошлого Тобирама брата очень хотел уберечь. И если этого мало для собственного оправдания и звучит слишком жертвенно и благородно, то за себя он тоже переживал не меньше: не хотел, чтобы Хаширама его возненавидел, не пережил бы. Хаширама заходил, когда Тобирама его не ждал. Он никогда не стучался: такие топорные нормы приличия были за гранью его понимания, искреннего и честного. К тому же был уверен, что брату нечего скрывать, а если есть — то он извинится, выйдет и сразу же забудет, как следует, никому не выдаст. Тобирама к нему никогда без стука не входил. Зашел он медленно, на ходу волосы промакивая большим полотенцем, в легкой одежде, на которой спадающая влага расходилась темными пятнами. Он сел на колени неподалеку. И смотрел, как Тобирама с книгой в обнимку старается его не замечать. — Я тебя чем-то обидел? Голос у него — теперь не только глазами, но и ушами он ловил его изящество — голос был таким бархатистым, тихим и успокаивающим, баюкающим. Он даже был готов не замечать то маленькое волнение, которое ясно слышал, чтобы насладиться подольше, не думая о лишнем. — С чего ты взял? Собственный же голос звучал скованной фальшивой непринужденностью, будто сзади к лопаткам прижимается, режущее, угрожающее. Совесть, наверное. Такому неубедительному вранью даже ребенок не поверит, да что ребенок — не поверит даже Хаширама. — Ты меня избегаешь, — умилительно простой и честный, как обычно, — если я сделал что-то не так, то ты прости. Скажи, и этого больше не повторится. Я же не хотел в любом случае этого… — Я не обижаюсь на тебя. — Но почему ты тогда… — он задохнулся, подавился рвущимися не словами, а эмоциями, — ты меня больше не любишь? В пору бы смеяться с его наивных оборотов, потому что вот всегда он такой. Открытый и искренний, волнующийся, потому что пушистые ресницы хлопали, а губы шевелились без звука, и глаза смотрели то на Тобираму, то на колени. Потому что Хаширама был расстроен и не понимал с присущей ему доверчивостью, за что с ним так. Тобирама же с не меньшей наивность полагал, что брат не заметит, ведь он такой бывал блаженный. Теперь было стыдно. — Люблю. И не знать бы Хашираме никогда, сколько скрытого в этих словах. И Тобирама бы хотел больше никогда это слово не слышать и не произносить. Оно лилось так естественно, а ничего подобного в нем не было. Только дурацкая страсть была, восхищение и вожделение. И, конечно, любовь, неправильная и извращенная. — Ладно. Хаширама мотнул головой, тяжело вздохнув, и поднялся. Он уходил медленно, тяжело шаркая по полу. Никогда он не хотел видеть его вот таким, поникшим и расстроенным. Он хотел видеть только его привычную улыбку, он хотел бы сделать все, чтобы только она была на губах. — Подожди, — он подорвался, вылавливая брата уже практически в дверях, — все правда хорошо. Ты не обижайся на меня. Я больше так не буду. — Спокойной ночи, — он чуть улыбнулся и коснулся губами щеки. Хаширама вышел, легко прикрывая дверь, а Тобирама так и застыл на месте. От мелькнувшего прикосновения хотелось растаять и выругаться. Он долго все пытался себя убедить, что пересилит, а потом стоял все перед этой дверью и думал к брату зайти и целовать его до потери пульса. Все же лишь грязно выругался и лег обратно, утыкаясь лицом в сгиб локтя. Какие приятные были его губы! Нежные с чуть огрубевшей от ветра кожицей. Он бы хотел в этом моменте раствориться, не жить ни до, ни после, только в нем и целую вечность. И свое обещание выполнять пришлось. Хаширама радовался, как может радоваться только он, искренне и громко. У Хаширамы и глаза светились, и улыбка не сползала. Почему-то Тобирама всегда сомневался, а так ли ему нужен, иногда закрадывалась эта горькая мысль. Ему Хаширама — безусловно, бескомпромиссно, а он Хашираме — нужен ли? Дурак, потому что, когда на тебя смотрят так, когда только одному твоему присутствию рады, сомневаться невозможно. Он отводил взгляд, когда Хаширама за руку уводил его от дома. Держал ловко, будто Тобирама взаправду мог от него улизнуть на каком-нибудь повороте или в кусты нырнуть и удрать. У него глаза светились азартом, потому что он удачно стащил у отца самокрутки. Он по правде никогда их особенно не прятал, но Хаширама прямо воображал себя настоящим разбойником. Он настойчиво тащил брата подальше. Тобирама знал, что отец бы не ругался, хоть на самом крыльце они расселись. Но не спорил. Уже осень, еще тепло, но с деревьев желтизна неумолимо летела. Хашираме лето было к лицу, но осень — его время. В этом Тобирама был уверен. Он смотрел на Хашираму снова, а тот авантюрно улыбался, хитро так, доставал пару самокруток. Одну отправил себе в рот, а вторую протянул ему. Тобирама только головой помотал. И Хаширама на секунду переменился, уголки губ опустились и бровки нахмурились. Он убрал свою следом и раздосадовано выдохнул, откидывая волосы назад. Сухой листочек с маленьким изгибом веточки в волосах он не заметил, только мотнул головой по привычке: от этого волосы скатывались волнами по плечам и спине. Тобирама улыбнулся, а рукой потянулся аккуратно, потому что ему листочек глаза мозолил, нарушая общий порядок. Хаширама вдруг вывернулся, лицом обтерся о ладонь гладкой щекой, по-кошачьи. Тобирама замер, не смея убрать. — У тебя теплые руки, — губы чуть изогнулись. — А ты всегда улыбаешься, — скованный смешок, а рука так контрастировала с загорелым лицом. — Ты тоже. — Неправда. Я улыбаюсь только тебе. Хаширама обвел ласково его кисть, будто та из хрупкого китайского фарфора, будто не была приучена убивать, будто это дорогой подарок, ценость, убрал от лица, но не выпустил. Придерживал самыми кончиками за пальцы, касаясь еле-еле, но слишком ощутимо, чтобы свалить на случайность. — Если я тебя поцелую, что будет? — Мы поцелуемся. — Ты разозлишься? Хаширама удивился: глаза хлопнули, а брови чуть приподнялись; но головой мотнул из стороны в сторону. Тобирама прикрыл глаза, чтобы не видеть ни испуга, ни отвращения, только запечатлел напоследок в памяти его губы, и прижался. Нелепо, совсем по-детски, не больше чем прилип, как приставучий репей. Дышать старался через раз, а пальцы брата выпустили его. На плечи легли ладони, и он уже ждал, что его оттолкнут, отстранят, но те обвели мягко, переползли на спину. А губы под его вдруг слегка шевельнулись, и сердце остановилось на мгновение и снова застучало с бешенной силой. Он распахнул глаза. Хаширама был так близко, что вот теперь не только все веснушки, но и подрагивающие ресницы как на ладони. Руки сами потянулись к его талии, легко и нежно. Целовался он, конечно, отвратно: понятия не имел, как нужно, а внутри крутило, пальца подрагивали, цепляясь за тонкую ткань. Хаширама и сам вряд ли мог знать, как нужно. Когда Хаширама отдалился, хоть и из рук не выпускал, его холодом прошибло до самых стоп. Он не осмеливался даже в глаза посмотреть, только пялился на чуть поблескивающие его губы, и тихонько промямлил, ответа слышать не желая: — Ты теперь меня ненавидишь? — Почему? Голос звучал как ни в чем не бывало, терпкий, звонкий с ноткой небольшого, но настоящего недоумения. Тобирама проскулил жалобно, вжимаясь лицом в грудь, упираясь в самую ключицу. Он шумно вдыхал, обтираясь щекой о ткань. Провел носом по шее и плаксиво всхлипнул. Теперь он точно поймет все. — Тобирама, — ладонь потрепала плечо, а вкрадчивый шепот обрушился ведром ледяной воды, — пойдем домой. Здесь не место. Хаширама шел впереди, все также крепко сжимая ладонь, вел к поместью. Он почти бежал и Тобирама оторопело еле за ним поспевал. Он вышагивал слишком решительно и шел буквально напролом. И больше ни слова не сказал. Только дома уже он все также уверенно затолкал брата к себе в комнату, усадил напротив себя и смотрел внимательно, изучающее. — Ты правда этого хочешь? — торопливо проговорил Хаширама, — если точно-точно хочешь, то я… я сделаю все, что ты скажешь. Тобирама хлопнул глазами, укусил губу. Онемевший будто, он не мог выдавить ни звука. И чтобы прохрипеть единственно возможное слово, пришлось себя превозмочь: — Хочу. И в самых смелых фантазиях он не мог представить, что будет видеть такого Хашираму. Он смотрел на него, когда тот поочередно закусывал губы, не в силах с собой совладать; когда жмурил, глаза, сильно-сильно, смахивая крупицы влаги; когда скулил и льнул к нему. И скулил он от каждого прикосновения, жалобно, льнул, цепляясь, будто от этого жизни зависит. Он румянился, он тяжело вздыхал, и трогал, позволял трогать себя в ответ, ни разу не сказав нет. И теперь Тобирама мог ловить его волосы, ловить его пальцы, целовать каждый, целовать хоть всего, он мог без страха касаться. И кожа брата стелилась под его касаниями ласковым шелком, бархатным и теплым. Он смотрел на Хашираму, когда дыхание его срывалось, когда между ними не осталось ни миллиметра ненужного холода, расстояния. Румянец его расходился все дальше и дальше, а припухшие губы не смыкались. И было душно, жарко, тесно и тяжело, но Тобирама все равно смотрел. Смотрел, потому что любил больше всего в жизни.