Прости меня, Гриня.

— Прости меня, мой хороший, — Жилин старался звучать настолько мягко, насколько мог себе позволить, — Ну Гриша, ну пожалуйста. Ты же знаешь, как мне было обидно. Как больно. — По себе знаю, отец, — Стрельников был холоден, что было для него не типично. Поэтому Жилин не сбавлял: — Гришенька, голубчик, я же не специально. Как-то всё просто навалилось, так всего много, всё сразу... Ну прости. Жилин подступал к опасной границе: брал чужую руку, лежавшую на столе перед ним, льнул к кожаной перчатке головой, как нашкодивший кот и продолжал хныкать: — Я больше так не буду. Даю слово. Только не злись, ну пожалуйста, Гриня... "Я не слишком перехожу границы? Это ещё считается нормальным? В этом же нет ничего такого?" Внутри полковник напряжён и расчетлив, как никогда. Если было сказано, что надо извиняться, то надо извиняться — это не он придумал. Он, честно говоря, до такого бы никогда в жизни сам не додумался — извиняться за истерики перед кем-то, кроме Игоря. Да и с Игорем обычно извиняться не приходилось. — Даёшь гарантии, отец? — Стрельников не смягчался, всё сидел с тем же нечитаемым выражением лица. Жилина это расстраивало. Жилина это бесило. Бесило то, что теперь не может быть жестким, следовательно, результат зависел от настроения Гриши. С другой стороны, если всё сработает, то это будет означать, что, по крайней мере, Марк не врёт. — Даю, мой хороший. Стрельников стал инициативнее: взял Жилина за подбородок, повертел из стороны в сторону, как бы рассматривая. Провёл большим пальцем по губе, недовольно цокая, повёл усами: — Сволочь ты, Сергей Орестович, сволочь. Жилин поднимался с места, медленно обходил стол и присаживался на быльце гришиного кресла, чтобы придать своим словам больше веса. — Точно простил? — Точно, Серёж. — Мне надо быть уверенным. Сгорел сарай — гори и хата: Жилин не останавливался, желая наиграться с Гришей, как хищник с жертвой, и плавно пересаживался прямиком на колени к президенту. Азарт уже не отпускал. "А что будет дальше?" — абсолютно его не интересовало. — Я хочу, чтобы ты понял: мне очень нужна твоя поддержка, голубчик. Время сейчас такое, что без поддержки президента нам никуда. Полковник отъезжал, забивая на все данные себе клятвы, когда начинал мучительно медленно двигать тазом вперёд и назад, не разрывая зрительного контакта. Гриша снимал очки, ведь смотреть на произведение искусства сквозь тёмные стёкла — кощунство. — Время, отец... Куда ж мы без времени-то. Руки в перчатках сами по себе тянулись к изгибающемуся телу напротив, одновременно и желая, и боясь прикоснуться. Даже через ткань рубашки было ощутимо, какой Жилин тощий. Со времён своего расстрела не поправился ни на грамм. Возможно, в любое другое время у Гриши возникло бы яростное желание накормить мента, но сейчас хотелось совершенно другого. Хотелось брать. Полностью и без остатка, отдавая при этом всего себя. Скользить руками вверх и вниз, пересчитывать рёбра, гладить по худым ногам и смотреть, смотреть, смотреть безотрывно. Карие глаза напротив не дали бы оторваться от себя даже при желании. Жилин гипнотизировал, как хитрый удав, и двигался так же медленно, навязывая свой ритм. Смотрел сверху вниз, по-хозяйски, и в расширенных зрачках отражался свет уличного фонаря из окна, придавая ещё большей потусторонности, не оставляя путей для отступления. Жилин был одним из тех людей, которых хотелось всегда. А когда он сам подбирается так близко, обдавая жаром, устоять невозможно. Стрельникову страшно. Хочется схватить за волосы, хочется целовать изящную шею, впиваясь зубами, чтобы точно не убежал. Не смог переиграть, засмеяться в своей обычной манере, вильнуть бёдрами и уйти по своим важным делам, или к своему мужу. Жилин завораживал настолько же сильно, насколько и держал дистанцию, не смотря на своё положение. — Простишь меня, Гришенька? — Было бы, что прощать, — голос садился безбожно из-за образовавшегося кома в горле Гриша не мог позволить себе целовать человека напротив. Человека ли? Ещё мгновение, и Стрельникову мерещились змеи вокруг его головы. Шипящие, умоляющие, запрещающие, и все смотревшие своими беспощадными глазами на него, не менее беспощадными, чем у самого Жилина. Руки пробивало крупной дрожью. Григорий Константинович никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Скрывая мандраж, он сильнее цеплялся за поджарые бока, проходился носом от грудины до места за ухом, без возможности позволить себе большего. "Как же от него пахнет. Господи, как он пахнет", — Стрельников не сдерживал горячего дыхания. Запускал руки под китель, с силой надавливая пальцами вдоль позвонков, отчаянно торчащих. Грише хотелось бы не только их чувствовать, но и смотреть. Не только ощущать прогиб спины, но и наблюдать за ним. Документировать в своей голове каждое движение, самолично заставлять все эти мышцы напрягаться и перекатываться под кожей, хотелось... Хотелось большего, чем он мог себе позволить. Чем мог позволить Жилин. Тут всё делается по его правилам — это неписанный закон. — Значит, все противоречия между нами улажены, Григорий Константинович? — Жилин открывает рот и говорит так спокойно, как будто присутствует на скучном заседании, и совершенно точно не трётся задницей о президентский стояк. — Улажены... Улажены, Сергей Орестович. Без, как говорится, вариантов. Издевается. Приходит, позволяет любоваться им, трогать его, и не даётся. Стрельникова это бесит. Стрельников в ярости. Он принимает решение действовать: всё-таки хватает за загривок, тянет на себя в попытке выхватить поцелуй, такой долгожданный, недосягаемый, как звёзды, но в последний момент: — Не могу, — Жилин в одно мгновение ставит между ними палец, задавая свои правила игры. Снова. В очередной раз. — Иногда я тебя не понимаю, отец. Это что за фокусы? Жилин прикрывает глаза. Больно закусывает губу, морщится с силой, и теряет свои гипнотические чары. Не теряет только ровность тона, дающуюся ему с трудом: — Делай что хочешь, Гриш. Только перед этим мне палкой по голове дай хорошенько, и к батарее наручниками пристегнуть не забудь. Сам я никогда не дамся. Не смогу. Полковник медленно открыл глаза и смотрел так, как будто действительно ждал худшего. — Я вас услышал, Сергей Орестович. — Доброй ночи, Григорий константинович. Жилин перекинул ногу прямо Грише через голову перед тем, как подняться и уйти. Было самое начало рабочего дня в правительстве, но из-за мрачной осенней погоды и общей атмосферы оба подумали, что уже глубокая ночь, следовательно, пора идти домой. Нужно было подумать о многом. Грише — над своими чувствами, Серёже — над своим поведением. Гриша вызывал в свой кабинет Марка. Жилин выливал на себя добрую половину своих любимых Pour Monsieur, чтобы хоть как-то забить вонь Стрельникова. Работа продолжалась, даже со спавшей с глаз пеленой.