Огонь и ветер

      — Хочешь, расскажу тебе сказку? — голос Хенджина хрипит, звучит до боли измученно. Две недели горчащего надрывного кашля слышны в каждом вдохе.       Глаза закрыты. Веки лишь слегка подрагивают. Феликс прикасается ладонью ко лбу лежащего рядом с ним парня.       Температура уже дней шесть не поднимается, но проверять ее при каждом взгляде на болезненного вида лицо стало привычкой.       — Рассказывай, — на выдохе, слишком нежно, слишком мягко.       — Жили были огонь и ветер, — начинает тихий голос, надламываясь немного на каждом новом слове, — Огонь нес тепло. Он заботился обо всех, вкладывался как мог, чтобы никто никогда не мерз, — резкий кашель разноситься по темной комнате, Феликс немного вздрагивает, — А ветер всегда старался быть добрым ко всем, освежать мысли, когда нужно. Когда нужно, обволакивать со всех сторон.       Пальцы одного терялись в черноте волос другого. Мягкие, но сухие. Гладкие, но потерявшие всякое сияние.       Неровное дыхание обоих эхом под потолок.       — А в один день они встретились, — голос послышался, когда Феликс уже подумал, что парень у него в руках заснул, — И сначала они кружились друг вокруг друга. Огонь игрался, разлетаясь искорками чистейшего тепла в разные стороны, а ветер ловил их и возвращал, сам согреваясь изнутри.       — А что потом? — встревоженным низким шепотом.       — А потом пожар. Пожар, в котором сгорело все, что когда-либо имело значение. Сойдясь в единое целое, они сожгли каждую частицу того, ради чего старались, того, ради чего жили. Сожгли дотла. Да и сами превратились в ничто, в пустую оболочку гнева, сносящую все на своем пути.       Глаза наконец открываются. Красные, сухие. Рука на ощупь тянется к каплям на полке. Также, привычкой, под веки попадают слезозаменители. Забавное слово, если подумать. Ну, от них хотя бы не болит голова, будто бы она у Хенджина проходит хоть на секунду.       Взгляд падает туда, где мешьше чем минутой назад светилось еще маленькое пепелище.       Как же просто представлять его с закрытыми глазами. Как же просто слышать, чувствовать, вдыхать то, чего нет, в легкой ночной лихорадке.       Хенджин приподнимается, садится, горбится под давлением воздуха так, будто скоро треснет по меньшей мере три позвонка. Не видя почти ни черта, брюнет достает из-под матраса тетрадь. Исписанную стихами, заметками, просто пришедшими в голову фразами, но где каждая строчка все об одном и том же.       В не дающей окончательно сломаться темноте, лишь под слабыми отблесками из окна, тупой карандаш выводит строчки:       Ты — огонь. Я — ветер.       И, кажется, нам нельзя быть вместе.       Незнакомец уже месяц бредит,       А в город едва ли доходят вести.       Кто-то снова сказал,       Что от нас лишь проблемы.       Пишут «без вести пропал»,       А из книг исчезли нужные темы.       И, правда, мы — разве что пожары.       Мы — никаких красивых песен.       Нищие делят гонорары,       Муравьи решают, что мир тесен.       В руках наших быть может большая сила.       Кто кого быстрее задушит?       Ты соврешь, что что-то правда было.       Я совру, что мне это запало в душу.       С мутным взглядом Хенджин бросает вещи, приземляющиеся тихим шорохом, куда-то в ноги, а сам падает на подушку. Укладывает левую руку на живот, правую путает в собственных волосах. Глаза закрываются.       — Засыпай, мой хороший, — родное потрескивание угольков рассыпается над ухом. Слабый поцелуй приходится в висок, слегка задевает ухо, — Ты устал.       Рядом с Ликси всегда так тепло.       Рядом с Хенджином теперь просто душно.