Попутный ветер
27 сентября 2021 г., 02:58
Барбадос знает, что он слаб, слабее остальных, даже тех, кто стали Архонтами столетиями позже него – его это на самом деле не сильно-то и беспокоит. Его драгоценные люди сильны – он дал им свободу и возможность идти самостоятельно, не боясь и не содрогаясь сделать неправильный шаг. Правильно или нет, верно или неверно – каждый из свободных людей Мондштада сам выбирает свою путь сквозь тысячи принятых решений. И за такую волю он готов – и отдавал – все, что у него было.
Сердце Бога, Гнозис, слегка тянет в груди – одновременно дар и проклятье, сила, чтобы защищать своих людей, и незримая нить, что не дает окончательной свободы. Так что Барбадос не слишком часто им пользуется – все, что нужно, он, рожденный ветром, может сделать и сам, шепча свои просьбы своим братьям и сестрам, все еще резвящимся в тысячах ветряных потоков. Селестия велика и грозна, но яблоки и вода на ней не имеют вкуса, а к зову свободы она так и осталась глуха.
Ветра шепчут ему слухи с дальних, чужих земель – Барбадос смеется от души, когда узнает, что люди считают его слабым и безответственным Архонтом. Значит, он делает все правильно – перед Декабрионом все дрожали, не смея поднимать голос. Его же имя звучит как и в молитвах, так и в легких веселых песенках про то, как Архонт Ветра запутался в запахе вина и уснул на яблоне. Барбадос улыбается, самостоятельно тут же подхватывая эти строки – его другу бы понравилось, как над ним шутят.
Барбадос просит ветра стесать скалы и развеять плодородную пыль там, где раньше были только камни. Земля воющих бурь меняется – трава покрывает поля, деревья пробиваются к свету, все заливает изумрудная зелень. Мондштад впитывает эти краски с азартом существа, что впервые увидело солнечный свет, вдыхая их полной грудью. Людям так давно не хватало красок. Первыми прорастают одуванчики – жадные, живучие цветы, приветствующие ветер и солнце.
Барбадос не хочет править и берет имя Венти, ускользая в толпу. Там он касается струн лиры – сначала робко и неуверенно, но после все быстрее и складнее – и поет. Ветра оживляются и подхватывают его голос, разнося его над площадью. Люди присоединяются к счастью и радости, и их голоса сливаются в единый, прекрасный, светлый гул. Это лучше, чем молитва, это намного больше, чем молитва.
Многие годы спустя незамысловатая песенка становится гимном свободы. Бард-бродяжка поет ее везде, где только может, его пальцы ловко перебирают струны – все во имя мира и радости.
Барбадос – Архонт-загадка. Его нет, но все же он есть. Мондштад – брошенный богом город, но вера в его стенах сильна как никогда. Город-парадокс, край верующих безбожников. Венти любит и будет любить его за двоих.
Венти это бог свободы – но, как ни странно, когда его люди действительно свободны и живут в мире, он засыпает. Но он никогда не оставляет своих людей – пока он спит, он возвращается в объятия своей родной стихии. У него тысяча глаз и тысяча ушей, он с интересом и любовью наблюдает за людьми – в Мондштаде, в Ли Юэ, в далекой холодной Снежной, подгоняет паруса кораблей, плывущих в Инадзуму. Барбадос не в силах проснуться сам и может проспать слишком долго – но голоса его людей всегда пробуждают его от скитаний. Так было с Ванессой и так должно быть всегда.
Но Венти приходится засыпать вновь и не по своей воле. Яд Дурина в его сердце, в его костях и в его голосе – если бы он начал сейчас петь, то багровая ярость бы перешла и в его песни, отравив воздух, проникая в сердца. Не помогает и то, что Дурин был ребенком. Он радовался небу и солнцу, в его искаженном голосе слышалась песня любви и свободы – и в тоже время он не понимал, что творит. Даже его последние слова были полны любви – и даже сквозь яд Венти и Двалин потянулись к нему, запоминая его последний зов.
Прощай, милый бард! Прощай, прекрасный дракон! Хочу встретиться в другое время и в другом месте, чтобы петь и танцевать вместе!
Прекрасный дракон разорвал его шею, а милый бард выпустил стрелу в горячее багровое сердце.
Двалин рядом тоже слабеет – Венти прижимается к его боку, чувствуя чудовищный жар, который горит и в нем самом. Его драгоценному другу больно и горько – у Венти нет сил, чтобы вытянуть яд и из него, так что он из последних сил касается своей лиры и играет незамысловатую колыбельную, которую знает любой ребенок свободной земли. И Двалин засыпает – тяжелым, болезненным сном, которым в скором времени забудется и его Архонт.
Молитвы и слова благодарности, возносимые его людьми, дают Барбадосу достаточно сил, чтобы добраться до дерева. Оно являет собой связь с Селестией, но для Венти это не главное – главное, что ему дала жизнь Ванесса. Ее касание все еще здесь – и Венти прижимается щекой к коре, пытаясь продержаться еще немного. Он хотел бы предупредить своих драгоценных людей, сказать Мораксу, что он вновь уснет, попросить разбудить, когда придет время – но рукотворный яд и гнев погибающего народа пронзают его насквозь, заставляя спрятаться во сне, чтобы не сгореть дотла, как Дендро Архонт.
И Венти спит. Его драгоценные люди отлично справляются без него, как и всегда. В болезненной дреме Барбадос улыбается – он не так уж и нужен своему свободному народу. Хорошо. Они смогут жить даже без своего ветреного Архонта, даже если он никогда не проснется.
И Венти спит – спит и Двалин, и смертным сном забывается Дурин, только его сердце, горячее, все еще дрожит в объятьях мороза. Но ветра все еще несут семена одуванчиков и семена надежды – ветра все еще охраняют Мондштад. Яд понемногу стихает – порча отходит, когда сквозь легкие порывы Венти слышит веселые песни все еще свободных людей. Лучше любых молитв.
- Спи, глупый ветерок, - привычно огрызается Андриус, когда ветра щекочут шкуры его волчьей стаи. Барбадос еще не готов проснуться, но все еще пытается разрушить свой исцеляющий сон, - Спи до тех пор, пока не изгонишь из своего бриза запах чужой рукотворной смерти.
И Венти спит. Года сменяют друг друга в бесконечном потоке – Барбадос не может уследить за временем. Он погружается в ветра, вновь сливаясь с ними, позволяя их нежным дуновениям унести его боль прочь и хоть ненадолго унять жар. Они несут его над полями, полными одуванчиков, над винокурней, плутают в Вольфендоме, поднимаются и прыгают с утеса в море – Венти прячется среди сесилий на скале и надеется, что скоро он сможет вернуться.
А пока он роднится с ветрами и вьется вокруг людей. Они разные и они сияют.
В ночи сияет Молодая Львица. Девочка, такая серьезная и правильная, бежит со всех ног к Дереву Ванессы и прячется у его корней, открывая книжку с картинками. Ее глаза сияют, как сияющие осколки бирюзы Вайюда – Венти протягивает руку и треплет ее аккуратно забранные наверх волосы. Ее руки испачканы соком одуванчика – в будущем ее ладони огрубеют от меча и пера. Но сейчас маленькая Джинн утыкается носом в книгу – она все еще мечтает, будущий рыцарь Одуванчиков. Барбадос крутит ее пряди в локоны и слушает счастливый смех. Годы спустя он осторожно сотворяет Глаз Бога для нее и вкладывает в ладонь Джинн – верной, доброй, светлой. «За Мондштад, как и всегда».
Где-то в очередной раз переворачивают Песочные Часы – ветра заглядывают в дальние земли и ерошат светлые кудри. Лиза все делает донельзя изящно и лениво – так что ветерки, озорничающие между полок, воспринимаются ей не иначе, как крошки-помошники, чтобы сдувать пыль. Одаренная волшебница выбирает вместо высокого места работу библиотекаря, и вместо Фонтейна или Сумеру Мондштад. Барбадос не может не отметить, что даже в этом у нее отличный вкус.
«Спасибо, дружочек» - улыбается она, когда ветра осторожно и со всем подобающим почтением опускают ее на землю. Лиза лениво зевает, складывая планер и внезапно озорно подмигивает чему то невидимому – во сне Венти смешливо фыркает и успокаивает смущенный ветерок, такой же, которым он и был давным-давно.
«Вы меня ненавидите?» - тихим шепотом вопрошает еще неоперившийся Павлин, поднимая глаза, в которых сияют звезды рухнувшей династии. Венти тянется к нему, желая, чтобы у него был голос, чтобы утешить ребенка. Они не так уж и отличаются с Андриусом - дети никогда не должны быть виновны в делах своих родителей. И пусть яд, что все еще слабо вспыхивает где-то внутри, и создан людьми из земли без богов, их потомки никогда не заслуживали всего того, что с ними произошло. Барбадос тщетно вытирает ветром горючие слезы Кэйи и напевает баллады на полузабытом языке. Венти знает все песни прошлого, настоящего и будущего, и песня Кэйи на его языке горчит.
«Я обязательно стану рыцарем Ордо Фавониус и защищу Мондштад!» - рыжие волосы, словно гладкие перья Совы, вспыхивают под солнцем. Это навевает воспоминания – как тогда, в сером, укрытом ветрами городе, разгорался рассвет надежды. Барбатос силится проснуться, но все еще не может – не звучат мольбы о свободе, нет у него сил очнуться от яда – и в итоге Сова упархивает в ночь, объятая пламенем, словно феникс. Павлин со звездными глазами все еще льет слезы по утраченной связи – единственное, что может Барбатос, это шептать им обоим, что ветра всегда меняют свое направление. И он постарается направить их к светлому будущему.
Иногда ветра залетают сквозь открытые окна в церковь – здесь светло и царит такая благодать, что Барабатос иногда забывает, что здесь молятся ему самому. Светлый чистый голосок разносится повсюду, освежая и исцеляя, как вода из священного Золотого Кубка. Барбара одновременно и похожа на Джинн – верную, честную, благородную – и в то же время отличается, оставаясь сама собой. Пусть она и превозносит ту недостижимую форму Барбатоса, которой сам он никогда не являлся.
Иногда Венти нравится думать, что все эта церковь не для него, а для того настоящего барда, что разрушил бурю ради орлиного пера. Статуя в Мондштаде такая огромная, что Венти может свернуться клубком ветров в каменных ладонях и вновь почувствовать себя крошечным и любимым.
Море бьется о крутые скалы, взбивая пену – Эола вскидывает руку и лед застывает игривой ажурной волной. Иногда Барбатос не одобряет решения своих дорогих людей – кто и был виновен, так это лишь тот, кто закабалил его город свободы, никак не девочка, в которой не осталось ничего, кроме любви и нежности, спрятанных за «местью». В ней столько свободы, что ветра сами ластятся к ней – Эола фыркает, кривит брови, но, забываясь, с детской радостью прыгает с утеса над морем, в последний момент раскрывая планер над пенящейся водой. Мондштад уже покоряется ее доброте, ее нежной мести – а Венти и не против такого отмщения.
Дева в Терновом Венце по ночам скользит диким зверем, выходя на свою новую охоту – ветра свободы следуют за ней, оберегая. Розария путает имя бога, которому неохотно молится, не слишком усердно старается в церкви – но копье ее не знает промаха. Венти молча целует ее в лоб северным ветром и дарует свое благословение.
Яд медленно уходит, ослабляя свою чудовищную хватку – Барбатос вздыхает в первый раз за многие года полной грудью и сначала впадает в ступор от того, насколько все стало ярко и насыщенно. Яблоки пахнут дурманящим летом, сесилии, обычно нежные и почти без запаха, благоухают горьким морским воздухом и затяжной весной. Если бы сейчас у Венти было тело, он бы разрыдался от восторга.
День его пробуждение близок – и ветра в земле свободы становятся игривыми и беспокойными. Барбатос ловит крылатого Кролика, поднимая вверх - бесстрашная Эмбер лишь кричит и смеется от радости. Ветер заглядывает в лабораторию, проходится между колбочками – Сахароза сонно трет глаза, просыпаясь после долгого сна. Диона, представляя себя грозным охотником, путаясь в своем собственном хвосте, спешит поймать улетающий листок – Венти играет с ней, как с котенком. Кли радостно кричит, когда находит Четырехлистный Клевер, играя около статуи Анемо-Архонта – Венти улыбается, в то же время следя, чтобы ее бомбочки не летели туда, куда не следует.
Вечные Приключения – это суть свободы Анемо-Архонта, и резкий порыв ветра дергает Беннета за рукав, не давая свалиться со скалы. Мальчишка щурится и радостно смеется, не смотря на то, что на нем ссадин больше, чем ветровых астр вокруг старого Мондштада. Венти заглядывает вновь к ворчливому старику Андриусу и с удивлением видит, как среди Волчат появляется еще один. Рейзор чутко чувствует все, что происходит, и бегает за маленьким духом ветра, пытаясь понять, что нашел в нем его отец.
В Мондштаде никогда и никто больше не наденет корону, но почему бы и не быть принцессе осуждения – Барбатос слегка поправляет направление стрелы Фишль и раскачивает светяшки на радость Мудрому Ворону. Ноэль наводит порядок с таким же рвением, с каким и тренируется с огромным двуручным мечом – она использует его, словно Щит, чтобы защитить всех. Венти уверен, что Ордо Фавониус примет ее с распростертыми объятьями.
Ветер срывает яблоко – Мона подпрыгивает и тут же ловит его, довольная собою. Барбатос знает все песни прошлого, настоящего и будущего – и на Багровой Заре Мона делит этот дар с ним. Альбедо несет с собой древние знания рухнувшей цивилизации – и все еще учится понимать, как быть настоящим человеком. Венти думает дать ему пару уроков после пробуждения.
Барбатос просыпается – ветра поют громче, наперебой ласкаясь. Венти вновь заплетает свои косы и ступает в город.
Двалин просыпается тоже – но песня его движений наполнена горем и болью. Если в своем сне Барбатос смог укрыться от смерти и яда, то его драгоценный друг так и не познал покоя. Его голос ревет и плачет – по прошлому и несбывшемуся, по настоящему и забытому. Музыка его голоса пропитана ядом, который так и не удалось смыть – Венти решает, что если не будет другого пути, он заберет порчу вновь себе.
Но Орден Бездны будто играет с ними – Венти зовет, но не получает ответа, Двалин плачет, но не может найти своего Архонта. Они кружатся, подобно беспокойным ветрам, и Венти больно слышать, как его дорогого друга начинают называть Ужасом Бури. Он не заслужил этого – он любил Мондштад всем своим существом.
Внезапно, в один момент Венти чувствует что-то иное. Он слышит незнакомые мотивы в ветрах, летящих с моря – в этом мире не рождалось таких мелодий, подобных шепоту звезд. А затем – что за удивительное чувство – Барбатос ощущает касание к одной из статуй.
И часть его силы стремится в чужие руки, устраиваясь в звездном свете словно в собственном доме. Барбатос удивленно вздыхает, словно на мгновение вновь оказавшись крошечным ветерком в теплых ладонях.
Золотые глаза сияют обещанием перемен и новой, неизведанной балладой.
