glace saupoudrée de sang

Холод поздней зимы, обжигал открытые участки бледной кожи. Тяжёлые шаги и хруст снега. Угораздило же Дазая пойти в лес с самим демоном. Старые, ломящиеся от снега сосны, прогибались, так и норовя вот-вот сломаться. Темнело. От холода Осаму уже почти не чувствовал конечностей, лишь лёгкое покалывание в пальцах, отдающее слабыми электрическими импульсами в заледеневшие руки. Морозный воздух обжигал лёгкие до сильной и приятной боли, сковывая ледяными путами грудную клетку. Кровь стыла в венах, ресницы покрылись белоснежным инеем. Если бы только это заметил Достоевский, хотя как этот демон может что-то не заметить? Он остановился, и, взглянув усталыми глазами на свою пассию, на мгновение усмехнулся одними лишь кончиками губ. Снежинки, падающие с темного охваченного мраком неба, с лёгкостью кружились, медленно опускаясь на промерзлую землю и собираясь в белоснежные сугробы. — Зачем ты пошел за мной, Дазай? — тихим, спокойным голосом произнес Федор, ибо в практически полной тишине, которую заглушал хруст снега и веток было неуютно. — К чему такие вопросы? Ты и сам прекрасно знаешь, — отвечал Осаму, рассматривая темные силуэты елей, освещаемых полной луной. Они неспешно двинулись дальше по истоптанной тропинке. Шелест веток и скрип снега под собственными ногами заставляли Дазая то и дело вздрагивать и прислушиваться к застывшей тишине. Но стоило только его взгляду упасть на отчужденного и извечно спокойного Федора, как навеянный лесными сумерками страх отступал вместе с тяжёлым вздохом и приходящими на смену беспокойными мыслями. Он хочет этого. Точно хочет. Дазай поспешил за уходящим силуэтом человека, которого когда-то вполне справедливо прозвали демоном. Они оба знали, в чём заключается конечная цель их небольшого путешествия по этому густому холодному лесу. Осаму казалось, что он не чувствует страха перед тем, что должно произойти. Но это было лишь иллюзией, ведь почему-то именно сейчас крупицы сомнения стали вгрызаться в душу, словно маленькие червяки в сорвавшееся яблоко. Признаться, такое с ним случилось впервые за очень длительное время. По правде говоря, вряд ли Осаму вообще помнил, когда в последний раз что-либо чувствовал. Но этот демон... Демон - Федор. И как же получилось, что Осаму с ним сошёлся? «Одного поля ягоды», вертелась мысль в голове Дазая, в то время как он смирял пустым взглядом мерещившихся чертей в непроглядной тьме ночного леса. Тревога и Достоевский, подающий руку Осаму, с его холодным, словно снег, «не отставай». На что мужчине ничего не оставалось делать, кроме как взять руку Фёдора, ведь перечить демону - себе дороже, хоть Осаму и ненавидел прикосновения. Однако больше всего сейчас, да и , наверное, с самого начала своей пропащей жизни он ненавидел себя и свою неполноценность. Быть может, его влюбленность и привязанность к этому демоническому существу были ошибкой. Огромной ошибкой. Но эти чувства... Чувства... Дазай вновь зациклился на одном слове, что в последнее время происходило у него довольно часто, но внезапный шорох и звук приближающихся посторонних шагов резко вырвали его из состояния отрешённости, заставив судорожно оглянуться. — Что? — Достоевский оглянулся. Усталый взгляд Фёдора пал на обеспокоенного Дазая. Сделав пару шагов к нему, мужчина положил холодную ладонь на щеку Осаму. Подушечкой большого пальца демон смахивает пару снежинок с бледного лица любимого, легонько касаясь губами его обветренных губ. Схватив своего спутника второй рукой за рукав плаща, Фёдор тянет его за собой дальше в глубь леса. На мгновение Осаму представил, будто Достоевский сам Бог , и этот Бог тянет его «на дно», вглубь чащи , на холодную смерть. — Ты ведь, правда это сделаешь? — на мгновение усомнился Дазай, произнеся свою мысль вслух. Но этот вопрос был скорее риторическим, и в потайных уголках своей неполноценной души, но точно не сердца, ибо оно уже давно заледенело, Дазай знал, Федор не обманет. Подумать только, сам господь покарает его.

Но… разве Бог может убивать?

Этого Дазай не знал, да и в общем-то, не хотел знать. Всё, чего он - желал избавиться от этой бренной жизни. Отправиться к Одасаку, или же просто гнить в земле, продолжая своё существование, в виде куска разлагающегося мяса с костями. А быть может, ему и после смерти не будет покоя, ведь такие, как он, не попадают в рай, по крайней мере Дазай часто об этом слышал. В мыслях проносится слово пустота и Осаму повторяет его, беззвучно, одними лишь губами. С самого начала внутри него была пустота, так, быть может, сейчас ему самое время с ней слиться? Почему-то хотелось задать этот вопрос Федору, но Дазай и без того знал, что он ответит, поэтому не видел в этом смысла, хотя, может, этот вопрос помог бы унять ту тревогу, которая так же давно покоиться в глубинах потрескавшейся души, так стремящейся к покою. Возможно ли, что покой равен пустоте? — Федор, покой... Что означает покой в твоём понимании? —Осаму все-таки решился задать давно мучивший его вопрос. Он ожидал от спутника философских изречений или же цитирования библии, что этот демон, бес или даже крыса так любил. — Я думаю, покой - это небытие, ведь только в нём тебя больше ничто не будет тревожить, — задумчиво произнес Достоевский, остановившись и взглянув на Дазая. — Я не вижу смысла в твоей смерти. — Я знаю, — сухо ответил Осаму, взглянув на старое, поросшее мхом дерево. Ветки толстые, покрытые пушистым снегом. Отличное дерево для повешения. Только вот будет ли в этом какой-то смысл? Но, с другой стороны, есть ли смысл в том, что он живёт? — Это слишком болезненно идём дальше, — прекрасно поняв, о чем подумал Дазай, Федор, тяжело вздохнув, отдернул его и повел дальше. — Кажется, я снова потерял смысл, — вслух пробормотал Осаму, откинув голову назад, разглядывая ночное небо. Между ними возникло немое понимание, дрожь от пробирающего в каждую частичку тела мороза давно утихла, но веки предательски тяжелели. Скоро они уже дойдут до озера. Это точно. Нервно сглатывая, Осаму снова тяжело вздохнул.

Воспоминания... такие сладкие и в тоже время до горечи болезненные.

Одасаку, Анго, Чуя, Акутагава и Ацуши... Все эти люди были так дороги Осаму, но сейчас не в силах даже заплакать, он шел дальше, на свою погибель, которую так желал от рук того, кто, как и все они, смог хоть на время подарить ему крохи эмоций. Все эти люди, пусть и изредка, заставляли что-то тёплое шевельнуться в его душе и порой даже, смешно сказать, усомниться в своей неполноценности. Но… Он отказался от них, от всех.

Страх.

Хоть раньше Дазай и не думал, что знает, как испытывать это чувство, сейчас в его сердце поселилось именно оно. Такое липкое и до омерзения непривычное. Но даже ему не под силу было изменить то, что должно будет произойти с Осаму уже через совсем короткое время. Всё верно. Раз ему суждено терять то, что ему дорого, так пусть же он потеряет себя. Хотя, наверное, он это сделал давно, ещё до вступления в мафию, а может и до того, как родился. И сегодня Федор Достоевский, демон и бог в одном обличии, сможет спасти его, во имя собственной же веры, ибо Дазай одаренный. В дали послышался звон церковных колоколов. Глушь, но в пару десятков километров находились церковь и кладбище. Так странно, что звон раздался именно в это время, видимо сильный ветер. По спине Осаму пробежал ворох мурашек, а Достоевский был как всегда был спокоен. Он остановился, прикрыв глаза. Перед ним короткими обрывками пронеслись когда-то волновавшие его душу воспоминания. Как маленького Федора отчитывает бабушка, как ему приходиться скрывать то, что он одаренный, как он впервые убил человека и как возненавидел прикосновения. Но в тот же момент всё обрывается с криком ворон, испуганных звоном. Из-за мрачных облаков выходит луна, освещающая лица мученика и Бога. Одарив лицо Дазая взглядом, стекленеющих от холода аметистово-пурпурных глаз, бес усмехается. — Какой же ты красивый, прямо как в тот день, когда впервые встретил русскую зиму, — почти полушёпотом вымолвил Федор. И вправду, в тот день навряд ли было теплее. На мгновение Осаму приподнял кончики губ, но это было лишь очередной маской... Наверное, Осаму даже после смерти от нее не избавиться и предстанет перед божьим судом в личине, скрывающей его настоящего от посторонних глаз. Но все же слова демона заставляют Дазая вспомнить все то, что происходило с ним по приезду в Россию и причину его странного сближения с Достоевским. Эта привязанность, словно зависимость, которой Осаму боялся больше всего на свете, но избежать ее таки не смог. Скоро начнёт светать. Луна медленно, но верно опускается за горизонт, стягивая за собой одеяло мглы, окутывающее небо. Они пришли, решивший свершить кару вместо Бога демон и человек, считавший свое существование ошибкой. Хотя, кто знает, быть может, этот отчасти возомнивший себя Богом демон на самом деле просто хочет помочь? Холодный, леденящий безжизненную душу ветер пробирал насквозь. Произнеся одними лишь посиневшими губами немое – «наконец то..», Дазай оглянулся. Вот-вот будет рассвет. — Как романтично умереть на восходе солнца, не правда ли, Осаму? — на лице Федора появилась знакомая ухмылка. Он вступил на голубовато-синий лёд, который в свою очередь тихонько затрещал и, обернувшись, подал руку Дазаю. — Лучше и не придумаешь. — устало, но с нотками сомнения в голосе ответил Осаму, хватаясь за протянутую ладонь. Тепло. Пусть и самую малость, но тепло. Облизнув ледяные губы, он пошёл вслед за Фёдором по скользкому, местами трескающемуся льду. Вдали виднелись горы лёгкого, синеватого оттенка и хвойный лес, покрытый белоснежным, словно пух снегом. Тревога вновь начала одолевать Дазая.

Так просто?

Я так просто могу расстаться с этой чертовой жизнью?

Но может... а стоит ли оно того? Есть ли смысл?

В груди начало колоть, наверное, из-за холода... хотя, может, причина тому - учащенное дыхание Осаму? Легкие будто сдавило в тиски, глаза лихорадочно бегали по местности, но, покусывая губы, он шел дальше. Конечно, это не укрылось от демона, он знал, чувствовал, что Дазаю тревожно, но волновало ли это его? Ох, ничуточки, Достоевский помнил, как страстно желал смерти его… возлюбленный? Обещание... он пообещал Осаму, когда-то давно, ещё в Йокогаме, что убьет его, а разве Бог не держит своё слово? Но чувства, которые он испытывал к Дазаю, нельзя было назвать просто игрой, но и навряд ли они были влюбленностью. Может, привязанностью? Если бы это было фальшью, Осаму бы сразу догадался. Всё-таки он – Демонический вундеркинд из Портовой мафии, пусть и бывший. Подумать только, два демона сплелись воедино, и, возможно, если бы не скорая смерть одного из них, они бы могли свершить столько, сколько даже сами не представляют. Хотя почему же? Представляют, но есть ли в этом хоть какой-нибудь смысл?

Пока не найдешь, не узнаешь.

Показались первые, блеклые лучики света, рассёкшие сгустившуюся тьму. Если бы только хоть один невинно белый лучик света, когда-то осветил душу Дазая, быть может, он бы не ожидал сейчас здесь свою верную погибель, которую сам желал и одновременно боялся. На льду заиграли блики, слепящие и без того раздражённые глаза Осаму, от чего тот опустил взгляд в свои ноги.

Здесь и сейчас?..

Точно?

Ну же я хочу этого!

Приоткрыв губы, он повернулся к Федору. От берега метров сто. Пальцы дрожали. Сковывающая от холода боль, сладостно оживляла его разум, но сердце... Оно страшно ускорило темп пульса, так что Дазай отчётливо слышал свое сердцебиение. Глаза встревоженно бегали, рассматривая лицо демона. Шелест ткани и Осаму пошатнулся. Сильный холод в мгновение сменяется обжигающим жаром, и в миг его сердце пропускает удар.

Боль.

Острая, жгучая боль и нарастающая паника, сменяющаяся сильнейшим страхом за жизнь.

Дазай, не понимая, что происходит, хватается за горло, горячая алая жидкость стекает по рукам, впитываясь в плащ, а в глазах застывает ужас. Мгновение и Осаму понимает, что не хочет умирать. Но в глазах темнеет, тело с грохотом падает на холодный лёд, а сердцебиение подскакивает, во рту чувствуется привкус металла. Стекленеющие карие глаза смотрят на Достоевского, держащего в своих руках клинок. Вероятно, это крайне подло, но что ещё можно было ожидать от крысы? Осаму, а точнее его тело бьётся в агонии, делая отчаянные попытки поддерживать сознание. Одновременно радуясь концу, он жутко испуган. В уголках глаз выступили слезы, стекая кристальными дорожками вниз. Еле слышно он шепчет демону «спасибо» окровавленными губами. Сейчас его лицо больше похоже на лик маленького испуганного ребёнка с картины «Избиение младенцев», на лик ребенка, каким на самом деле он и является. Да, именно так, он травмированный ребенок, который всего лишь однажды захотел счастья. И сейчас он хотел бы жить, но, по-видимому, это конец.

Впереди мрак и скорая смерть от потери крови.