Тишина в лесу, выжженном дотла

***

Место, что ранее было домом ярких птиц и звонких песен, весёлого смеха и чистого неба, ныне полыхало в цепких лапах грозного огня, который рыжей кистью окрашивал всё в от чего-то до мерзкого чëрный, словно сама бездна, цвет. Обугленные трупы пташек и лесных зверей гулко падали на землю, заполняя тропы, не давая и секунды, дабы не видеть их. Дабы не слышать их истошные, утробные крики о помощи, которую он не мог им дать. Не мог сделать совершенно ничего, дабы облегчить их участь. Бесполезен. Он хватался за голову, сжимая волосы и чуть ли не клочками сдирая их с себя. Из глаз лили слёзы, взгляд мутнел, тело слабело от всепоглощающей боли, от чувства беспомощности, от страха, что сковал его и не давал пошевелиться. До того самого момента, как доселе только кричащие звери не стали двигаться, стараться встать, догнать и отомстить, раскромсать его на кусочки. Не в силах смотреть на их страдания, не зная как помочь бедным душам, боясь за свою собственную сохранность, он побежал к реке, что пока что была цела и полна свежей воды, одними губами шепча извинения. Наклонившись, дабы умыть горячее от слёз и пожара лицо, он случайно намочил некогда пышные пряди волос, теперь же больше напоминающее грязную мочалку. Только мальчик собрался испить прохладной жидкости, вобрав её в ладошки, как с ужасом отпрянул от реки, вытирая руки о брюки и шокированно смотря на водную гладь. Кровь. Всего за секунды вода приобрела багрово-красный оттенок, вновь напоминая о смертях некогда милых друзей. Она, будто бы Стикс, несла быстрым течением мëртвые тела тех, кто не заслуживал такой ужасной смерти. От столь мерзкой картины к горлу подкатывала тошнота: стеклянные глаза смотрели точно на него, виня в том, что не уберёг, не спас, в унисон молвя, что из-за него сейчас они, в ожогах и крови, боле не способны резвиться по полям или летать, ловя крыльями скорый ветер. Чувство вины било по вискам, хоть он и не понимал, в чём именно провинился. В том, что жив? Вероятнее всего. Приложив ко рту ладонь, дабы действительно не вырвать, он еле как встал с вмиг ослабевших ног, убегая как можно дальше. Ветки нещадно били по детским щекам, оставляя алые отметины, царапая нежную кожу, будто сам лес мстил ему, будто его собственный мир ненавидел его. Несясь, куда глаза глядят, настолько долго, что ныла каждая мышца в теле, он наконец нашёл одинокую хижину, от чего-то нетронутую всеобщим горем. Надеясь на то, что хоть кто-то из его лесных друзей жив, что хоть кто-то поймёт и утешит, ребёнок, сломя голову, отправился к ней. Отворив двери и пройдя внутрь, он не заметил как те закрылись сами по себе, не до этого ему было. Начав поиски, мальчишка обнаружил много интересного барахла, какие-то картины, что были скрыты за белыми полотнами. Он обыскал всё, но не нашёл никого. Совершенно один средь огня и угля, совершенно один, если не считать переполнявших нутро эмоций. Решив успокоиться, он облокотился спиной о деревянную стенку, облегчённо вздыхая: хоть минутка на передышку. Но как бы не хотелось продлить это время, вскоре послышался стук каблуков по полу. Резко поднявшись, красноволосый помчал на шум. Зачем? Надеялся, что это кто-то близкий. И он был прав. Крепус, во всей своей красе, уже стоял напротив, раскрыв руки для объятий, в которые мальчик тут же бросился, не думая и секунды. –Папа! — раздалось в долгой тишине даже как-то чересчур громко. –Дилюк, — обманчиво ласково шептали отцовские губы, прижимая ребёнка как можно ближе к себе. Мужчина гладил его по голове и спине, перебирал в руках алые прядки, делал всё, чтобы подарить тепло. Тепло, из-за которого Дилюк наконец почувствовал себя в безопасности, рыдая в родное плечо. –Наивное дитя, — с ухмылкой, сжимая маленькое тельце до хруста костей, обжигая настоящим свирепым пламенем, сжигая одежду и частички кожи. Не отпуская. –Пусти! Отпусти, папа, больно! Очень больно, пожалуйста, хватит! Не надо! — кричал так, что горло осипло, голос охрип, издавать хоть малейший звук было до противного больно. Слёзы смешались с кровью, не его, чужой кровью. Она лилась изо рта и глаз, не переставая, вселяя ужас и отвращение. Собравшись с силами, мальчик укусил отца в плечо. Тот отвлëкся на пару секунд, и этого хватило на то, чтобы вырваться из болезненных объятий и начать искать выход. Он бежал так быстро, как только мог. Добежал уже до коридора, вновь увидел те самые картины, только теперь ткани на них не было. И везде Крепус. Все, как одна, твердили о вине Дилюка, о том, что он слишком слаб, что не защитил, не помог, не смог отплатить на добро добром. «Жалок», «Жалкий», «Слабый», «Омерзительный». От обилия голосов кружилась голова, а от тяжёлых шагов мужчины сгорали одна за другой половицы. Весь дом был объят всё тем же пожаром. Не зная что и делать, он свалился с ног, рыдая и моля судьбу о спасении, детский рассудок слишком слаб для всего этого, он не может выдержать столько, он почти сломался. Без чьей-либо помощи, без надежды на жизнь сложно даже дышать, не то что идти. И вот, надежда появилась. Из самой маленькой рамы высунулась аккуратная смуглая ручка, а за ней и всё тело. Синеволосый подхватил мальчика на руки и вынес из дома, заперев названного отца в нём. Он шёл быстрым шагом, боясь куда-то не успеть, довольно улыбаясь, видя испуганное лицо младшего. Шаг Кэйи был быстрым и спокойным, лёгким, тот ни о чём не переживал, скорее наоборот, был беззаботен и даже рад. Столько позитивных эмоций было в его взгляде! Увидев это, Дилюк и сам начал успокаиваться, прижимаясь как можно сильнее, обхватывая маленькими ручками тонкую шею. Спустя полчаса такой «прогулки» они наконец остановились. Вдали, там, где была хижина, послышался взрыв. Рангвиндр уже было хотел повернуться, как его резко опустили на траву. На чистую траву, без единой капли крови, сожженной листвы или, чего хуже, трупа. Наконец мальчик смог расслабиться. Сидя вот так вот, наблюдая за адом, что творился вокруг, он был спокоен. –Кэйа, что ты делаешь?. — приподнялся, наблюдая за тем, как братец поливает себя водой. С головы до пят. –Мне жарко, Дилюк. Слишком жарко с тобой. Это невыносимо, — в мгновение ока он начал гореть. Запах горелой человеческой плоти был настолько осязаем, что хотелось блевать. Дилюк, со слезами на глазах, пребывая в полной истерике, кинулся к Кэйе. Но этот огонь не тронул его. По прежнему горел только синеволосый, до безумного радостно улыбаясь. –Ты чудовище, Люк. Сумасшедше смеясь кричал он в предсмертной агонии, расплавляясь как воск от свечи. Последними его словами было оглушающе громкое «ЧУДОВИЩЕ, ХАХАХАХА, ТЫ ЧУДОВИЩЕ, КОТОРОЕ СОЖГЛО СОБСТВЕННОГО ОТЦА». Остался только пепел. В море пепла и полной тишине Дилюк просидел уже 4 года, съедаемый заживо собственными страхами, надеящийся на внимание и поддержку близкого, умывающийся в кровавой реке и уже почти не слыша мольбы о помощи. Каждый день, просыпаясь в поте лица, он задыхается от кашля, выплевывая пепел и кровь. Держась за собственную шею, душит себя во сне, не находя сил довести дело до конца. Видя улыбку Кэйи, старается не смотреть ему в лицо, потому что он действительно чудовище. И ожоги Кэйи тому доказательство. Он чудовище, что так наивно верит в счастливый конец, пряча любовь за тысячью дверями, боясь вновь обжечь то, что ему дорого.