Признание

      Вой сирены болью отдавался в ушах. Типичный больничный запах, смесь антисептика и лекарств, заставлял голову идти кругом. Чифую сидел, толком не понимая, где находится. Его пальцы впивались в волосы, но даже боль, что Мацуно сам себе причинял, не помогала вернуться в реальность. Вокруг кто-то что-то говорил. Кажется, чья-то рука легла ему на плечо, Такимичи, наверное. Впрочем, не важно.       Чифую не замечал ничего, кроме стерильной белизны больничного пола. Даже закрывая глаза, он не переставал видеть его. Словно от этого пугающего и давящего со всех сторон белого цвета сбежать невозможно. Порой ему казалось, что он задыхается, хватает ртом воздух, но так и не может сделать вдох. Будто кислород превратился в липкую теплую кровь.       Кровь — Мацуно чувствовал ее на своих руках. Кровь Баджи. Кажется, он долго стоял в туалете, пытаясь смыть ее горячей, почти раскаленной водой. Руки, и так пострадавшие в драке, ужасно болели, но он совсем не обращал на это внимания. Плевать. Главное было избавиться от крови, что одним своим существованием напоминала о смерти. О том, что все кончено. Но еще ничего не кончено, а значит ее не должно быть. Жаль только, смыть до конца не получилось. Или получилось. Чифую не знал, он уже ничего не знал.       Наверное, у него поднялась температура. Мацуно трясло, он еще сильнее потянул себя за волосы, желая хоть как-то прийти в себя. Может даже помогло. Чифую нашел силы поднять голову на дверь операционной. Кажется, он понял, что происходит. Потом услышал одно единственное слово:       — Держись.       Чифую так и не узнал, кто это сказал. Такимичи, скорее всего. Хотя здесь еще были Дракен и Мицуя. А вот Майки не было. Где-то на задворках сознания Мацуно проскользнуло воспоминание о том, что ему досталось. Возможно, тоже медицинская помощь потребовалась. Впрочем, плевать на Майки. Сейчас важен был лишь один человек.       Мацуно вновь опустил голову, желая заставить время идти быстрее. Но оно, словно нарочно, замедлило свой бег, превращая минуты в часы. Все происходящее, казалось, длится уже целую вечность. Чифую иногда приходил в себя, благодарил за протянутый стакан воды. Пару раз на автомате ходил в уборную и возвращался обратно.       И все же это случилось. Дверь операционной отворилась. Слова врача заглушили шум в голове Чифую. «Он будет жить» — вот, что сказал врач. Что было потом, Мацуно не запомнил. Кажется, он расплакался.       Окончательно в себя Чифую пришел только на следующий день. Он совсем не помнил, как оказался дома. Однако, как позже выяснилось, это был даже не его дом. Он проснулся на диване в квартире Такимичи. Ханагаки тут же поспешил приготовить завтрак. Мацуно даже был польщен такой заботой. Но куда больше ему просто хотелось побыть в одиночестве. Но и этого он не сделал. Так и не позавтракав, он убежал из чужой квартиры. Путь его лежал в больницу, место, где Чифую обречен провести ближайшие недели.       Первый день обернулся кошмаром. Больше всего Мацуно хотел увидеть Баджи, взять его за руку и сказать то, что хотел уже очень давно, но не решался. Сейчас точно скажет, не может иначе. Только вот его не пустили. Девушка в белом халате была дружелюбна, но четко дала понять, что пока Кейске не переведут из реанимации, никто, кроме членов семьи не может его посещать.       Мысль пойти к матери Баджи была, но Чифую понимал, что просто не вынесет ее слез и вопросов. Поэтому он даже в подъезд заходил осторожно, дабы ненароком не встретиться с ней. Но едва ли от избегания встреч становилось легче. Легче не становилось и из-за постоянных попыток его собственной матери разузнать, что с ним происходит. Она видела, что ее сын не в порядке, но что Мацуно мог ей сказать. Что человек, которого он любит всем сердцем, чуть не умер? Что он пережил ужасный стресс, с которым все еще не может справиться? Вряд ли это вызовет что-то, кроме жалости, поэтому Чифую предпочел молчать.       Он не мог спать, совсем. Кровать казалась такой неудобной, будто туда насыпали битого стекла. Но даже если уснуть и удавалось, то чисто потому, что организм больше не выдерживал. Правда очень скоро Чифую будили кошмары. В них Баджи не удавалось спасти.       Первое время Мацуно плакал, но спустя сутки с небольшим, никаких слез не осталось. Тогда он просто сидел на кровати, содрогаясь в немой истерике, не имея никакой возможности облегчить свое состояние. Он пытался себя убедить, что все в порядке, это же пытались сделать и друзья, но Чифую словно не слышал их слов. Ему необходимо было лично увидеть Кейске, может тогда, стало бы легче.       Баджи перевели из реанимации в обычную палату на четвертый день. Тогда же Мацуно разрешили навестить его, но дали всего десять минут. Половину из них он провел под дверью, не решаясь войти. Страх сковывал, не давая пошевелиться. То, чего он так хотел, наступило, но теперь он и шага сделать не мог. Чифую даже не знал, что его так пугает. То, что он расплачется? То, что не найдет нужных слов?       Случилось и то и другое, стоило только войти в палату. Из глаз Чифую потекли крупные слезы, рисуя мокрые блестящие дорожки на щеках, а слова так и остались где-то внутри. Он смотрел на самого дорого человека и понимал, что он задыхается. Но вместе с тем, стало легче. Страх немного отступил. Только вот это совсем не значило, что стало хорошо.       Глаза Баджи были закрыты. Он выглядел по-другому. Вроде, ничего не изменилось, но что-то было не так. Кейске, которого Чифую привык видеть жизнерадостным, с неизменной улыбкой на лице, сейчас выглядел таким опечаленным и беззащитным. Бледная кожа почти сливалась с белой наволочкой, под глазами темнели синяки. Длинные волосы, видно дня удобства, были собраны в косу. А губы — сомкнуты в прямую линию, не выдающую в себе и намека на улыбку. Баджи словно не стоило находиться здесь, на больничной койке, с капельницей в вене. Это выглядело так неестественно.       Но была вещь, кажущаяся куда более неестественной — могильная плита, что Чифую видел во снах.       Мацуно, даже не пытаясь побороть поток слез, подошел ближе. У него вырвался сдавленный всхлип, то ли от облегчения, то ли от счастья, то ли от боли, которая до сих пор не прошла. Он не знал, что ему делать, поэтому просто смотрел. С одной стороны, хотелось разбудить Баджи, заставить его открыть глаза, чтобы наверняка убедиться в том, что он жив. С другой — Чифую боялся даже прикоснуться к нему.       И все же он это сделал. Опустился на колени у койки, и провел кончиками пальцев по ребру ладони Баджи. После вложил свою руку в его. Кожа Кейске была прохладной, но, если прислушаться к ощущениям, можно было почувствовать едва уловимое тепло. А если присмотреться, увидеть, как вздымается грудь Баджи, как трогательно подрагивают его ресницы.       На миг Чифую показалось, что его ладонь будто бы сжали в ответ. Потом дверь открылась, и врач попросил его уйти.       Той ночью Мацуно спал лучше, но все равно неспокойно. Он догадывался, что теперь нормально сможет уснуть лишь с Баджи. Он еще даже не сказал ничего, но воображение так упорно рисовало картинку, где они вместе лежат на одной кровати. Мацуно прижимается щекой к груди Кейске и слушает, как бьется его сердце. Быстро засыпает, успокоенный теплом и этим звуком. Но даже если нет, Баджи жив — и этого достаточно.       Чифую не знал, когда это началось. Надо полагать, в день их знакомства, когда они разделили лапшу пополам. Уже тогда где-то на подсознательном уровне Мацуно понял, что однажды полюбит этого человека всем сердцем. Так и произошло.       Баджи был его солнцем, такой теплый, лучезарный, невероятный. Рядом с ним всегда было так хорошо. Чифую влюбился в него слишком быстро, и эта любовь была самой светлой и искренней на свете. Никакой пошлости, никакой грязи, лишь перманентное желание вручить Кейске свое сердце, сказав, что это навсегда. И даже если не взаимно, назад не забрать. Вот какой была его любовь.       Но Чифую в ней не признавался. Боялся. Не столько быть отвергнутым, сколько потерять Баджи насовсем. Так они были рядом, хотя бы как друзья. Мацуно был почти уверен, что, скажи он, и Кейске его пошлет куда подальше. Окрестит извращенцем. Скажет, что сам он не такой. И все. Движимый этим страхом, Чифую предпочел молчать.       А потом он понял, что такое страх на самом деле. Нет, это совсем не опасение, что с тобой перестанут общаться. Страх — это когда самый дорогой человек умирает у тебя на руках, а ты ничего не можешь сделать. Не можешь даже сказать, насколько любишь его и будешь любить всегда.       Однако сейчас, когда Баджи чудом остался жив, Чифую понял, что больше не имеет права молчать. Это подло и нечестно по отношению к ним обоим. Это почти как обман.       Но оказавшись в больнице на следующий день, Мацуно сказать ничего не смог. Хорошо, что они хотя бы поговорили.       Баджи был в сознании. Он выглядел все таким же слабым и больным, но глаза блестели ярко, так, как всегда. От этого блеска на душе стало лучше. Правда, Чифую вновь заплакал. Отчаянно пытаясь что-то произнести, он только открывал и закрывал рот, подобно рыбе, выброшенной на берег.       Губы Кейске тронула улыбка.       — Ужасно выглядишь, — тихо сказал он.       — Ты тоже, — выдавил из себя Мацуно, пытаясь шутить.       Из глаз текли слезы, но, кажется, он еще никогда не был так счастлив. Наверное, только сейчас Чифую понял окончательно, что Баджи жив, а значит, надежда есть. Собравшись с мыслями, Мацуно хотел было произнести всего три заветных слова, но потом подумал, что Баджи нельзя нервничать и вообще лучше не сейчас.       Спустя протяженное молчание Кейске сам начал разговор:       — Прости меня, — устало вздохнул он, — я не хотел тебя бить.       Слез стало больше. Чифую уже даже забыл об этом.       — Лучше бы извинился за то, что чуть не сдох, — сквозь всхлипы выпалил он.       Баджи усмехнулся, наверное, как и Мацуно, ощущая себя самым счастливым человеком на свете. Теперь все позади. Несмотря на всю боль, все в порядке.       А Чифую так и прорыдал до тех пор, пока ему не сообщили, что время визита окончено. Плакал он и по дороге домой, наплевав на холод и щеки, что наверняка обветрятся. Плакал в подушку, прижимая ее к себе и представляя, что это Баджи. То были слезы облегчения, вместе с которыми Мацуно покидали и все остальные эмоции. Той ночью он впервые, как ему казалось, за очень долгое время, смог уснуть.       Когда проснулся, был уже обед. Чифую удивился тому, сколько он проспал. Часов десять с чем-то? Должно быть, усталость взяла свое. Тогда он впервые вспомнил про школу. Мацуно ни разу не появлялся там с момента драки на Хэллоуин. И было как-то все равно. Как можно думать о школе, если Баджи чуть не погиб? Никак. И так будет до тех пор, пока Кейске не поправится.       Чифую, приведя себя в порядок, вновь направился в больницу. Дорога до нее стала до боли знакомой, почти родной. Как и персонал. Одна из медсестер сказала Мацуно, что он очень хороший друг. Он улыбнулся ей, но внутри стало неприятно. Друг.       На третий день он также ничего не сказал. Зато встретил Дракена и Майки. Они уже выходили, когда Чифую пришел. О чем-то разговаривали, улыбались, но выглядели разбитыми. Пусть исход и был счастливым, им всем пришлось тяжело. Сквозь стеклянную дверь Мацуно увидел, как в пустом коридоре Дракен обнимает Майки, но тут же поспешил отвернуть голову — не его дело.       С Баджи они поговорили, но опять ни о чем серьезном. Просто болтали обо всем и ни о чем одновременно. Кейске начало становиться лучше, но о выписке из больницы речи пока не шло. Конечно, Мацуно был счастлив, но какая-то тревога все еще преследовала его, будто несказанные слова сжимали его горло, мешая дышать.       Все произошло на четвертый день. Баджи сам спросил:       — Что с тобой?       — Ничего.       — Говори.       В глазах Кейске был лукавый огонек, но в голосе — абсолютная серьезность.       Тогда Чифую сказал. Он так и не понял, откуда нашел в себе силы. Либо же это, наоборот, силы хранить молчание подошли к концу. Он больше так не мог. Не мог прятать свою любовь, позволяя этому, в теории прекрасному и светлому чувству, сжигать себя изнутри. Наверное, поэтому он, отведя взгляд куда-то в сторону, произнес тихо:       — Я люблю тебя.       — Я знаю.       Чифую казалось, что его сердце остановится в этот самый момент. Он не слышал ничего, кроме звенящей тишины, видел лишь белизну стен, прямо как в тот день во время операции. И пусть сейчас ничего плохого не произошло, он ощутил что-то подобное тому чувству. А Баджи усмехнулся.       — Да успокойся ты, — сказал он.       — Что?       — Ничего, это вообще-то была отсылка к «Звездным войнам», если ты не понял, ну, про «я знаю», а если серьезно, то… ты реально думаешь, что я не замечал?       Улыбка Баджи стала шире, сердце Мацуно остановилось во второй раз. Пытаясь осознать услышанные слова, он натыкался лишь на пугающую пустоту в своей голове. Он не знал, что сейчас произошло, не знал, отвергли его или же нет, смеются ли над ним. Смотрел на Кейске, отчаянно пытаясь разглядеть в его лице намек на отвращение. Но ничего — только улыбка, слишком обыденная и расслабленная, как ему показалось.       — Наклонись, — попросил Баджи.       — Что?       — Наклонись говорю!       Чифую выполнил это, скорее, машинально. Осторожно приблизился к лицу Кейске. В какой-то момент его рука легла ему на шею, в ней чувствовалась слабость, но, вместе с тем, твердая уверенность. Баджи потянул Мацуно на себя.       Его губы были теплыми. Чифую не сразу понял, что происходит, но это чувство, словно внутри что-то сжимается, возникло быстро. Сперва он ощутил мягкость и нежность, после — что-то еще, что было куда более сильным. Любовь, наверное. Мацуно никогда раньше не целовался, поэтому сейчас было так странно, но приятно.       Осознание того, что прямо сейчас его целует Баджи пришло как-то позже. К тому времени они уже отстранились друг от друга. И все же оно пришло, а мир уже в который раз разлетелся на тысячу мелких осколков. На глазах выступили слезы.       — Я тоже, — сказал Баджи и вновь притянул Мацуно к себе для поцелуя.       Вышло мокро, с соленым привкусом. Слезы, не останавливаясь текли по щекам Чифую, и он ничего не мог с этим поделать. Впрочем, это было ни к чему, ведь их причиной, на этот раз, было счастье. Мацуно коснулся рукой щеки Баджи, неумело ответил на поцелуй, впервые почувствовав, что все хорошо.       И чувство это не оставляло его до самого конца. Выходя из больницы, Чифую улыбался. Улыбался он и вечером, засыпая в своей постели. Пока что один, но он, искренне веря, что очень скоро один больше не останется никогда. Баджи поправится, они станут жить вместе, плевать, как объяснять это родителям, будут делать вместе домашку, долго целоваться и всегда делить лапшу напополам. А холодная могильная плита навсегда останется где-то в ночных кошмарах.       Чифую думал об этом, улыбался, но из его глаз по-прежнему текли слезы.