what the hell is love?

— Можно? — тихо спрашивает Сынмин, показывая пальцем на то, что Хенджин купил в магазине. — Конечно, Минни, — отвечает Хенджин, подавая пачку парню, когда тот благодарит его несколько раз и неуверенно забирает. Хенджин старается держать себя в руках, когда в глазах неприятно щиплет. Ему до сих пор тяжело осознать то, что произошло с Сынмином, из-за чего он всегда спрашивает разрешение, прежде чем что-то взять, хотя Хенджин перед этим всегда говорит, что это куплено им. — Посмотрим фильм? — Если можно. — Можно. Хенджин следит за тем, как парень прижав печенье к груди, выходит из кухни. Неприятная влага собирается в уголках глаз, поэтому он задирает голову вверх, чтобы из них не полились ненужные на данный момент слёзы. Он потом, когда Сынмин будет крепко спать, сжавшись в маленький комочек. До сих пор сжимается и боится, но Хенджин правда старается сделать все, чтобы тот наконец-то раскрепостился, стал более уверенным. Чтобы перестал просить разрешения, для того чтобы поесть. Бывшие отношения Сынмина были токсичными. Возможно, многие осудят Хенджина, что он увёл парня у друга, но он не мог поступить иначе. Когда каждый день на тебя вываливают все дерьмо, которое творилось в этих отношениях, то молчать было невозможно. Сынмин самый лучший человек, и он готов поспорить с каждым, кто воспротивится этому. Поэтому, когда друг наконец-то привёл своего парня, чтобы познакомить со всеми, Хенджин был одним из тех, кто оказался очарован красотой и нежностью Сынмина. Но в груди неприятно жгло, когда на него навалилось осознание того, какие муки терпит этот парень. Унижение. Хенджин столько дерьма услышал в сторону Сынмина, но познакомившись с ним лично, он понял, что единственный, кто заслуживает все это дерьмо — его друг. Хенджин действовал осторожно, постепенно сближаясь с Сынмином, спрашивая его насчёт отношений. Он ждал, что тот признается во всем, и тогда Хенджин сделает все, чтобы ему помочь. Но Сынмин и слова не сказал о том, что же происходит за стенами их дома. Терпеть и ждать становилось невыносимо, когда в следующую их встречу Сынмина не было, а друг отмахнулся, сказав, что его парень приболел. Все поверили, кроме Хенджина. Ему показалось это слишком подозрительным, слишком не вписывающимся. За окном жаркий июнь, когда даже самая холодная бутылка воды в секунду нагревается. — Как Сынмин? — С утра была температура. «У твоего парня с утра была температура, и ты пришел сюда?» Хенджин чувствует раздражение, которое не должен чувствовать, хочется прямо сейчас сорваться к Сынмину, чтобы увидеть его, поговорить, по возможности коснуться руки, почувствовав чужое тепло. Он так ненавидит эту ужасную несправедливость, так ненавидит себя, что не может взять себя в руки, вырвать Сынмина из этого ада. Он жалкий трус, который только может мечтать и верить, что однажды все изменится. Нет, не изменится. Он неожиданно для всех подрывается с дивана, на котором последние десять минут размышлял о несправедливости, решив начать действовать. Он немного отключился от реальности, но это к лучшему. Хенджин бы не смог слушать очередное беспричинное нытьё, в котором виноват только один человек. Даёт себе пять секунд, у него два пути, сесть назад или все изменить, и он выбирает второй. В квартире друга он был пару раз, но адрес запомнил хорошо, на тот случай, если Сынмину понадобится помощь. А что если Сынмину она не нужна? Что если Хенджин просто возомнил себя чертовым спасателем, хотя никто этого не просит. Разве он имеет право вмешиваться в чужие жизни? — Он бесхарактерный, делает все, что я ему прикажу. — Я заставляю его рыдать от удовольствия. — Он послушный, могу одолжить на денёк. Нет. Больше Хенджин не будет бегать, не будет ждать лучших времён, а внутри гореть от того, что ему рассказывают. Больше он не позволит Сынмину страдать. — Хенджин? Хенджин чувствует, как из-под его ног уходит земля, хватается руками за дверь, чтобы не свалиться на пол. Но стоящий перед ним парень настоящий, лицо опухшее от слез тоже настоящее и уродливый синяк под глазом к сожалению тоже. Хенджин пытается вымолвить хоть слово, но не может. — С ним что-то случилось? — Что он сделал? — хрипит Хенджин, заходя внутрь, где очень тепло и пахнет домашней едой. Сынмин прикрывает ладонью лицо и пытается развернуться, но Хенджин не даёт этого сделать, цепляется пальцами за чужое тонкое запястье, слегка сжимая его. Внутри грохочет сердце, которое заглушает окружающие звуки, но краем глаза он замечает, как под босыми ногами парня крутится рыжий комочек, который скорее всего громко пищит, привлекая внимание. Ему страшно и Хенджин разделяет этот страх вместе с ним. — Это Чарли, — шепчет Сынмин и садится на корточки, чтобы взять котёнка на руки, когда Хенджин выпускает его, сжав кулаки за спиной. — Сынмин? — отчаянно шепчет Хенджин, делая шаг вперёд, но Сынмин делает такой же назад, избегая взгляда, что насквозь прожигает. — Я сам виноват, — оправдывается парень, мягко поглаживая пальцами между рыжих ушек, что забавно дёргаются. Хенджин жмурится, когда в ушах слышится подозрительный звон, ему кажется, что он сейчас в обморок упадёт. Его самый главный страх сбылся и он не знает, как дальше быть. Как будет правильней поступить? — Сынмин, ты не виноват. — Нет-нет, это не так, — Сынмин дрожит, когда Хенджин хмуро смотрит на него, осматривая снизу вверх. — Я его просто довёл. — Ладно, — сдаётся Хенджин и считает до десяти, если он сейчас сорвётся, то сделает только хуже, напугает Сынмина и ухудшит их отношения. — Мне нужно с тобой поговорить, хорошо? Хенджин знал, что этот разговор будет сложным, возможно даже очень. Но он не предполагал, что именно сегодня последний пазл сложится, что вся правда вскроется. Не предполагал, что все то, что им рассказывал друг, всего лишь верхушка айсберга, когда внутри целая льдина из того, о чем даже страшно думать. — Я ему сказал, что хочу увидеть тебя, что ты мой друг, — признаётся Сынмин и отводит взгляд в сторону, чтобы не расплакаться от стыда и обиды. — Он разозлился, кричал и…я не могу, — жмурится Сынмин, когда из уголков глаз появляются первые слёзы. — Сынмин-а, что он сделал? — голос Хенджина дрожит, внутри все покрывается корочкой льда, которая ещё секунда и треснет. — Он схватил Чарли, говорил ужасные вещи, я пытался его остановить, но он только сильнее злился, — Сынмин жмурится, вспоминая произошедшее, как внутри все сковывало от страха, как единственное, что отрезвляло его — не позволить причинить вред маленькому безобидному комочку. — Он сказал, что я никому не нужен, что ты…ты хочешь воспользоваться мной. Хенджин задыхается. Лёгкие давит из-за отсутствия кислорода, но если он сделает хотя бы один вдох, то его сорвёт. Он сотворит ужасные вещи, о которых возможно и не пожалеет, но не хочется падать в дерьмо, которое занято одним человеком. — Это не так, Сынмин. — Я знаю. Хенджин расслаблено выдыхает, до этого задержав дыхание, боясь услышать ответ. Но это «я знаю», даёт надежду на то, что он двигается в правильном направлении, что все ещё можно спасти. — Я собирался ему сказать, что ухожу, но он ударил меня, — Сынмин кончиком указательного пальца едва касается раны, но его лицо искажается от гримасы боли. — Это не первый раз, но сегодня было по-другому. — Почему ты мне не рассказал? — Потому что я сам виноват. — Нет, Сынмин, ты не виноват, — настаивает Хенджин. — Просто поверь мне. *** Восстановление Сынмина было тяжелым, но, к счастью, реальным. В тот же день, когда состоялся их разговор, они быстро собрали его вещи, распихав по пакетам и в парочку рюкзаков, которые Сынмин смело мог назвать своими, что-то его он не хотел брать. Хенджин не позволил Сынмину нести пакеты с рюкзаками, хотя тот противился и пытался добиться своего. Добился только того, что на плечах был самый легкий рюкзак, а под мышкой рыжее облачко, что громко мяукало и крепко вцепилось коготками в свитер. На первое время Сынмина к себе приютил его друг, который со слезами на глазах, встретил их у дверей подъезда, чтобы помочь им донести сумки. Феликс ужасно сожалел о том, что замечал, но ничего не делал, хотя Сынмин не обижается и до сих пор думает о том, что в случившемся только его вина. Будь он покладистей, ничего бы такого не случилось, на него бы не кричали и не поднимали руку. Все насилие, которое происходило в этих отношениях, вина Сынмина, которую он будет вечность носить с собой. Ну или носил бы, если бы не Хенджин, которому уже очертело видеть страдания парня, в которого он по самые уши влюблен. И если поначалу дать время казалось правильным вариантом, то потом больше на попытку бегства, которую он сам принял и сам же прекратил. Просто взял ситуацию в свои руки, как и должен был поступить. Посадил Сынмина перед собой и кажется вечность потратил на то, чтобы вбить ему то, что он стоит того, что он важен, что любить его самое лучшее, что есть в этом мире, только бы позволил. Это была их тридцать шестая суббота, когда Сынмин впервые сам его обнял, уткнувшись носом в домашнюю футболку, что пропахла Хенджином. — Спасибо, что спас меня. Хенджину больше ничего и не надо. Не надо громких «люблю», ведь им всегда найдётся место, это «спасибо» греет лучше горячего чая с мятой, который Сынмин пьёт по утрам. — Спасибо, что доверился мне. Они ещё успеют сказать громкое «я тебя люблю», которое вертится на кончике языка. Может быть через пять суббот? Или двенадцать? Это уже не важно, важно то, что Сынмин доверчиво жмётся, подставляя лицо для поцелуев. Перестаёт сжиматься, когда они делят одну постель, ведь это же Хенджин, от которого внутри бабочки с ума сходят. Перестаёт смущённо робеть, когда большие и тёплые руки тянут к горячему боку, когда спустя секунду его шею покрывают влажные поцелуи. Ведь это его Хенджин, который никогда не сделает ему больно, он скорее себя покалечит, чем поднимет голос на Сынмина, который с каждым днём расцветал, озаряя мир своей яркой улыбкой, которую скрывал долгие месяцы. Они справятся, переступят через прошлые отношения Сынмина, стряхнут их, словно прилипший кусок грязи и забудут, как будто их и не было. Ведь так будет правильно. Есть только Сынмин и Хенджин (ну и Чарли, который заделался дизайнером и пометил своей шерстью все чёрные футболки парней), и их будущее, которое они построят вместе. — Ну говори уже, — смеётся Сынмин, прикрыв рот ладошкой. Прошло наверное ещё четыре субботы, больше Хенджин не смог терпеть, скрывая от парня правду. — Я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю.