Морфин

Прерывистое дыхание с хрипом, доносящееся из соседней комнаты, заставило меня оторваться от книги, вскочить с кресла и в три больших шага добежать до двери. Полуночная комната, тускло освещаемая бледным светом уличного фонаря пахла болезнью. Пахла лекарствами и пластиком новых капельниц, была пропитана смертью. У стены справа одиноко стояла сосновая кровать, открывая взору молодого, совсем юного парня, бережно показывая его, словно экспонат, какую-то редкую вещицу, до безумия хрупкую. Его тонкий силуэт изгибался в агонии, руки комкали простыни, а рот был приоткрыт, как у рыбы, выброшенной рыбаком на лёд - он задыхался. Снова. Подбежав к тумбочке у кровати, я зажёг свет настольной лампы, и сразу присел проверить баллоны с кислородом под кроватью - всё в норме. Затем я взглянул на своего подопечного и горестно выдохнул, нависая сверху и прижимая его к мягкой поверхности койки буквально силой, чтобы он не навредил себе. Этот парень - Макс, ему требуется пересадка правого лёгкого и он буквально задыхается почти каждую ночь. Врачи говорят, что это скорее всего панические атаки, вызванные кислородным голоданием, но они ни черта не знают, какого это каждый день заставлять себя дышать. Будучи обездвиженым, Макс замотал головой, шепча что-то обветренными бледными губами, так и не открывая глаз. — Мор.. Морфин. — наконец выдавив из себя на выдохе, парень обессиленный борьбой со своим же телом, обмяк подо мной и сейчас просто лежал и дышал с тихим хрипом где-то внутри его измученной груди. С сожалением взглянув на него, я быстро помотал головой, ослабляя хватку. — Тебе сегодня уже нельзя... — Пожалуйста, — сведя тонкие брови, простонал парень, вжав тонкие дрожащие пальцы в моё плечо. — Макс, тебе больше нельзя. — по словам и, кажется, слишком твёрдо сказал я и в наказание получил слишком болезненный для меня укол влажных голубых глаз. Почему мне так больно отказывать ему в ещё одной дозе морфина, которая скорее всего, его прикончит? Почему я забираю себе добрую часть его страданий каждый день? Почему я не могу его спасти? Эта работа меня скоро убьёт. Если... Когда он умрёт, ограничатся ли мои походы к психологу простым нервным срывом? Быть сиделкой смертельно больного человека - едва ли не самая ужасная боль на Земле. Видеть, как с каждым днём человек тает, как в его глазах, в ответ на молчание пейджера, меркнет свет надежды, и ты ничем не можешь ему помочь. Я могу лишь сказать ему, что сегодня на завтрак его любимые вафли, что на эту неделю передают грозы. Он очень любит дождь, и когда мелкие капли начинают стучать по стеклу - не может оторваться; я могу лишь наблюдать, как морфин забирает его боль и он наконец засыпает, как подрагивают его ресницы, как безмятежно и не омрачено болезнью его слишком бледное лицо. Хотя бы ненадолго. И сейчас, когда он смотрит на меня, а его бездонные светлые глаза рвут моё сердце на небрежные куски, я хочу умереть. Хочу прекратить его и свои страдания, хочу, чтобы боль прекратилась. Но не могу. — Поцелуй меня. — шепчет усталый голос, вырывая меня из мыслей, и я сначала не верю, что он это сказал, лишь продолжаю смотреть, ожидая прояснения, но у него нет сил повторить. И я осторожно сдаюсь. Я склоняюсь к нему и прислонясь к его лбу своим, внимаю его неритмичному рваному, через силу дыханию, наши глаза закрываются и я совсем невесомо касаюсь его губ, словно страшась навредить ему, и так слишком слабому и тонкому. Но он тянется ко мне, опровергая свою хрупкость, прижимается в жажде к моему теплу, словно вечность был вдали от него, и я отвечаю. Накрываю его губы своими, сминаю и углубляю поцелуй, запуская руку в светлые волосы. Он жарко выдыхает и я снова жадно целую его, спеша насладиться этим моментом, будто ожидая, что Макс исчезнет из моих рук, растворится воспоминанием. Я отстраняюсь и меж наших губ тянется прозрачная ниточка. Он улыбается, а я примеряю его улыбку на себя, вновь прижимаясь к нему и вдыхая неповторимый запах его волос: он пахнет чем-то сладким и пряным, пахнет как прогулка по апельсиновой роще, как уют дома в рождество. Его рука с тянущейся от неё капельницей ложится поверх моей спины, он обнимает меня, и я знаю, что Макс улыбается, я знаю, что в этот момент, хотя бы в этот момент ему не нужен морфин.