С тобой

— Where Would I Be — Lady A —

Разумовский мечтает о медовом месяце с самого начала их отношений. В его мечтах это что-то утончённое и романтичное, это путешествие по Европе: Флоренция-Париж-Стокгольм. Это бесконечные прогулки по маленьким уютным улочкам, ужины при свечах в уединённых ресторанчиках, это поцелуи на вершине Эйфелевой башни и пикник с видом на Нойшванштайн. Всё это, разумеется, после заключения официального брака где-нибудь в любвеобильном Амстердаме. Америка встречает их распахнутыми дверями, и от ощущения новой, по-настоящему новой жизни кружится голова. Они снимают пентхаус в самом роскошном отеле Нью-Йорка, сидят в обнимку на полу перед панорамными окнами, пьют несусветно дорогое шампанское прямо из бутылок и бесконечно складывают вместе руки, на которых теперь сияют тонкими ободками обручальные кольца. Они гуляют по Центральному парку, в кои-то веки теряются среди многочисленных людей. Серёжа со смехом кормит уток кусочками хлеба, Олег Серёжу — мороженным и собственными поцелуями. Они валяются на большой лужайке, Серёжа смотрит на облака в голубом небосводе, Олег вплетает в рыжие волосы маленький одуванчик, и это почти как в детстве, только намного лучше. Им словно снова по пятнадцать, когда весь мир кажется бесконечно огромным, а вся жизнь — только-только набирающей обороты. Они тратят целый день на поход по музею изящных искусств в Пенсильвании, едут на машине через поля кукурузы и бесконечно смеются над классикой хоррор-фильмов, наперебой предлагая друг другу остановиться на ночь в каком-нибудь фермерском домике. Они едят сэндвичи в придорожном кафе по пути в Виргинию и делают ставки, успеют ли после них доехать до Гринсборо живыми. В Атланте они гуляют по огромному океанариуму, Серёжа уговаривает Олега поплавать с акулами, и Волков смеётся, что Разумовский нашёл своих океанических собратьев, за что получает воздушный поцелуй из-за стекла, потому что Серёжу невозможно отговорить, когда у него так блестят глаза, очевидные кривляния возле зубастой морды и сложенные Викторией пальцы. Разумеется, они не могут пройти мимо «Мира Кока-Колы», в котором Серёжа покупает коллекционную футболку в духе восьмидесятых и целую тонну фирменных сладостей, которые по итогу тащит Олег, занудно напоминая, что стоматология в США — чудовищно дорогое удовольствие. Миссисипи встречает их кинофестивалем под открытым небом, на котором они зависают почти неделю, восполняя пробелы в совместных просмотрах западных фильмов, съедая между делом месячный запас карамельного попкорна и постоянно отвлекаясь на поцелуи. Они делают миллион и один снимок возле цветущих величественных магнолий и до самого рассвета танцуют медляк в мареве жёлтых гирлянд-огоньков на фестивале джаза. Кажется, кто-то в сторонке им даже аплодирует. Они меняют вычурный крузак на самый настоящий американский пикап, на больших колёсах и с брутальным кенгурятником, на котором катаются по Луизиане, Техасу и Аризоне. По ночам небо на тускло освещённой трассе — изумительно усыпанное звёздами, их так много, сколько Серёжа не видел ни разу в свой жизни. Он просит Олега остановиться посреди трассы, в просторном кузове им хватает места улечься в обнимку, и, сверяясь с интернетом, они даже находят несколько созвездий. Это почти как в далёком юношестве, на самом выпуске из детдома, когда они сбегали по ночам и забирались на крыши домов, расстилали старое покрывало и отгораживались ото всего мира. Тогда на двоих у них были только они сами. Спустя столько лет неизменным только оно одно и осталось. Где-то в душе — искалеченной, израненной и склеенной заново — тоже одной на двоих, они готовы на всё, чтобы так и оставалось впредь. Они останавливаются в придорожных мотелях, снимают квартиры, постоянно целуются и занимаются любовью до самого рассвета. — Я боялся, что больше никогда тебя не увижу, — признаётся Серый одной из ночей в Финиксе, шепчет едва слышно и прячет лицо у Олега на влажной от пота груди. Он разморённый очередным оргазмом, и в такие моменты чувства у него буквально рвутся со всех возможных цепей. А ещё его до сих пор гложет вина за всё, что произошло: и за пули в упор, и за потерянных олеговых товарищей, и «старого знакомого» особенно. Они обсуждали всё это уже сотни раз, их новый путь навстречу друг другу тяжёлый, тернистый, болезненный. Они проговорили обиды сквозь слёзы и крики, сквозь оскорбления и снова слёзы, через объятия и снова-снова-снова слёзы, отпуская всё наболевшее и нагноившееся, повисшее между ними за столько лет. В их новой, по-настоящему новой жизни, больше нет места вранью и недомолвкам, в них кристальная честность друг с другом и разговоры, так много разговоров, сколько не было даже в детдоме. Искренность и взаимоподдержка — то, в чём они оба нуждаются, как в кислороде. — Я больше никогда тебя не оставлю, — шепчет Олег и касается губами виска, зарывается пальцами в рыжие волосы, успокаивая, обнимает своими сильными руками крепче. Они засыпают, когда их крохотный номер освещают первые брызги рассвета, и плевать, что выезжать планировали с утра пораньше. Торопиться им больше некуда. В Калифорнии они по-настоящему отрываются, зависая до самого Хэллоуина. Они несколько дней гуляют по Диснейленду в Анахайме, восполняя своё сиротское детство, когда из развлечений были качели во дворе и покосившаяся горка. У Серёжи глаза горят, как у пятилетки, когда Олег покупает ему огромную сладкую вату фиолетового цвета, а потом соглашается на фотографию у знаменитого Диснеевского замка в компании Микки и Мини-маус, за которую с них сдирают баснословные пятьсот долларов. Они катаются на всех возможных аттракционах, визжат, как дети, на американских горках и до сбитого дыхания целуются на вершине колеса обозрения. Они оба чувствуют себя совершенно по-новому влюблёнными, словно в этот хрупкий момент обрушился последний мост, связывающий их с кровавым прошлым. Они не расцепляют рук, кажется, до самого возвращения в отель. По пути в Лос-Анджелес они заруливают на пирс в Санта-Монике, провожают закат, сидя на капоте машины и привалившись плечом к плечу, просто молчат, и тишина ни одному из них не кажется напряжённой. В ней остаётся невероятный уют, который ложится на плечи тёплым пледом, и в этом своё, особенное, ни с чем несравнимое удовольствие. Ночью они гуляют по линии океана, и тёплые волны омывают им ноги. От влажного воздуха, наполненного морской солью, у Серёжи кудрявятся волосы крупными кольцами, а сам он умопомрачительно пахнет солнцем и счастьем. Олег стоит за его спиной, аккуратно стягивает с плеч тонкую цветастую рубашку, бросая прямо на влажный песок, ведёт носом по тонкой шее, которая сразу же покрывается мурашками. Серёжа открывается навстречу, едва слышно стонет и сам разворачивается лицом к лицу. Его глаза горят ярче звёзд, и лицо сплошь усыпано веснушками от постоянного пребывания на солнце; Серёжа буквально зацелован — и солнцем, и самим Олегом. Его подхватывают под ягодицы и уверенно заносят в воду; в серебре лунной дорожки они одни, целуются до опухших губ и становятся ещё ближе друг к другу. Они катаются по Западному побережью на арендованном кроваво-красном кабриолете. Монтерей, Ла Селва Бич, Твин Лейкс остаются в памяти пурпурно-золотыми закатами и солёным морским воздухом, в объятиях которого они занимаются любовью прямо на горячем капоте или разложив на песке клетчатый плед, который путешествует с ними с самого Нью-Йорка. К Рождеству они добираются до Вашингтона, снимают маленький дом в Сиэтле, украшают его гирляндами и омелой, ставят огромную ёлку и пекут имбирное печенье. Они покупают себе свитера с оленями и рождественские колпаки, бесконечно обнимаются, пока крошат оливье, и сидят под одним пледом, поедая его из одной на двоих огромной чашки, положив между своими ногами. Они целуются под бой часов по трансляции из Санкт-Петербурга, пьют игристое в полночь по Сиэтлу и снова целуются, жарко до упоения, заваливаются на тёплый ковёр прямо перед камином и сплетаются в одно целое под чувственные хриплые стоны и ласки, полные нежной страсти. Они не разрывают зрительного контакта, и новогоднее желание у них тоже одно на двоих — только бы этот миг никогда не заканчивался. Оба знают, что за всё в этой жизни когда-нибудь придётся платить, и оба очень надеются, что сумеют оттянуть этот момент по максимум. Они не стараются восполнить упущенное, они стараются наполнить прекрасным своё настоящее, наконец-то, одно на двоих. Кажется, именно это и называется счастьем. Они катаются на коньках — ну, катается в основном Серёжа, довольно резво и даже вспоминая пару несложных финтов, которым его научили в университете, Олег просто старается не отъезжать от ограждения слишком далеко и почти что до хруста сжимает Серёжину ладонь в своей собственной, когда тот помогает ему выехать в центр катка. Они делают несколько кругов, держась за руки, и ещё десяток почти в догонялки, потому что Олег наконец понимает, что тут к чему, и даже входит во вкус. Ближе к вечеру вокруг загораются гирлянды, но даже в их желтоватом свете Серёжины огненно-рыжие волосы остаются самым ярким и примечательным пятном. Накатавшись, они садятся неподалёку и греются горячим какао с зефирными шариками. Серёжа привычно лезет под руку, Олег крепче прижимает его к себе и касается губами виска, выглядывающего из-под сползшей забавной шапки. Ближе к весне они снова собираются в дорогу. Вещей в этот раз оказывается больше: они успевают обрасти каким-то бытовыми мелочами, для которых приходится покупать отдельный чемодан. Все приобретённые во время путешествия магнитики Серёжа дотошно пересчитывает по три раза. Звёздно-волшебные ночи догоняют их в Монтане и Южной Дакоте, жизнь снова превращается в череду придорожных забегаловок и мотелей, в которых стены такие тонкие, что можно проткнуть пальцем. Во всём этом якорится одна единственная константа. Они сами. Вместе. — Ты не думал осесть где-нибудь? — спрашивает Серёжа, когда они сидят в небольшом парке Рочестера, пьют кофе из очередной кофейни и едят пончики в липкой шоколадной глазури. — Купим дом и наконец-то заведём собаку? — Олег смеётся и обнимает его свободной рукой. За два года Разумовский знатно поправился, уже не торчат отовсюду кости, щёки здорово-розовые, и веснушки едва-едва проступают от малого пока количества солнца. — Будет, где варить кофе, чтобы не выискивать постоянно кофейни, в которых нормальная арабика, а не разбавленная ослиная моча, — Серёжа улыбается. — И наконец-то доведём до ума рецептуру тех сэндвичей с яйцом. — Вот же прицепился со своими сэндвичами, ты вообще косился на них больше всех! — Олег театрально хмурит брови, потому что он действительно уже не знает, что сделать с несчастными сэндвичами, чтобы они были как в том сраном кафе по дороге в Гринсборо. — Ну, кто ж знал, что они будут такими вкусными?! — Серёжа возмущается не менее наиграно. Это у него вообще получается лучше всего — не зная, не отличишь, реально злится или придуривается. Только Олег и видит его насквозь. — В последний раз сыр не тот был, и соус явно другой надо. — Ну, так может смотаемся обратно и спросим, что там не так? Сыр просрочен? Или повар руки забыл помыть? — Отлично! И я посмотрю, как я был прав насчёт чеддера! — Да говорю тебе: не чеддер там! — Олег встаёт со своего места, всем своим видом выражая «Всё! Достал!», и быстрым шагом идёт в сторону. На деле же озирается по сторонам в поисках урны, чтобы выбросить пустой стаканчик. Разумовский догоняет буквально через пару секунд, сразу же берёт за руку. — В следующий раз вообще сам будешь готовить, — ворчит Волков, крепко сжимая чужую ладонь в своей. — А в Нью-Йорк ещё раз съездим? — с лукавой улыбкой спрашивает Разумовский, прижимаясь щекой к чужому плечу. — Я хотел ещё на Ниагарский водопад попасть… — Да хоть на край света, Серёж. С тобой — хоть на край света.