наше лето

тихо лужи покрывает лед, помнишь мы с тобою целовались ночи напролет под шум прибоя это лето не вернуть уже я знаю но когда печаль в моей душе я вспоминаю

— прыгай, — Серёжа небрежно кидает шлем и заводит мотоцикл. — ты типа как Блейз? — я типа как пиво за полтос в другом конце города. прыгай уже.

яхта, парус, в этом мире только мы о д н и. ялта, август и мы с тобою в л ю б л е н ы

засунув ступни в солёные волны, Миша с пирса кормит чаек маслянистой картошкой. из-за деревьев доносятся звуки какой-то незамысловатой мелодии, от которой Серёжа забавно дрыгает косматой головой. на город уже опускается вечерняя усталость и небо окрашивается в фиолетово-розовый. Бестужев оставляет контейнер и тянется в рюкзак за потёртой мыльницей. — дай я тебя щелкну. на память. — да дурость какая-то. я ж даже не расчесанный. Миша поводит плечами и наводит камеру на Апостола. — и что мне делать? — Серёжа не находя ничего лучше, показывает «козу», при этом нелепо улыбаясь. Рюмин делает фотографию и, взглянув на экран, заливается хохотом, утыкаясь в чужое плечо и протягивая Муравьеву камеру. Серёжа, абсолютно серьезно поглядев на получившееся, со вздохом выносит свой вердикт, — ничё ты не понимаешь, Мишка, это ж рок! от подобного Миша лишь звонче хохочет, складываясь пополам. Апостол, как-то нежно улыбается, глядя на скорчившегося возле его колена Мишу, — сам предложил теперь сидит, ржёт! — с наигранным недовольством, продолжает тот, пихая его в бок, — давай лучше я тебя.

но расстаться нам с тобой пришлось кончилась путевка и вагон плацкартный меня нес в новую каховку

яркий и громкий зал людей. все бьются локтями и олимпийка липнет к телу. музыка звенит в ушах, алкоголь сохнет под ногами. движения неразборчивы. вот кто-то трясет жестяной банкой в ритм песни, а вот кто-то уже запускает горячие ладони под чью-то футболку. местные панки орут со сцены что-то про свободу. — музыка — говно! — кричит Миша в чужое ухо, пьяно улыбаясь и продолжая пританцовывать. — но зато от души! — отвечает Серёжа, расплываясь в фосфорическом зеленом свете и шурша кучей своих браслетов.

не забуду ночи при луне и твою улыбку ты открытку подарил мне, а на той открытке

Муравьев утыкается носом в чужие пшеничные волосы, задумчиво глядя на черную гладь воды с россыпью звёзд. — я ж не отпущу тебя никогда теперь. Рюмин ёжится от морской прохлады, улыбаясь и потирая большим пальцем фотографию яхты с кривым и размашистым почерком. — а я тебя с собой в москву зову! вот как! — у вас там совсем мир другой... — грустно усмехается Апостол, мазнув мальчишечий висок. — а я тебе всё покажу. обещаю.