Не в одиночку

Чифую Мацуно не очень хорошо помнил, когда он полноценно высыпался в этом месяце. Последние четыре дня — сущий ад для него и для Майки, для всех Свастонов и для матери Кейске. Чифую не мог успокоиться, найти себе место, вваливался в больницу каждое утро, ждал под дверями палаты ужасно много часов, а потом, когда его выгоняли, сидел бледной статуей у ворот больницы. Сидел не так долго, как мог бы просидеть: глава Токийской Свастики, непобедимый Майки, тоже приходил по ночам к больнице и почти приказом уводил Чифую в свой гараж. Мацуно… боялся возвращаться домой. Мама Кейске, госпожа Баджи, беспорядочно винила в происшествии с Кейске то самого Майки, то Чифую, то весь мир. Мацуно опасался увидеть ее на лестничном пролете — он сам себя ненавидел и винил, а госпожа Баджи одним своим опечаленным или разгневанным видом укрепляла веру в это. Чифую тактично сворачивал в соседний коридор, стоило госпоже Баджи приехать в больницу после работы. Она не пыталась заговорить с Чифую, когда белые стены и звук давили на них обоих, но смотрела своим золотыми - как и у сына - глазами очень неодобряюще. И еще плакала. Чифую тоже плакал. Кейске Баджи долго "спал". Иногда открывал глаза, смотрел неразборчиво на лицо Чифую, врачей, медсестер, пытался что-то прохрипеть — бессвязная речь — и засыпал снова. Баджи бледный, весь в проводах. Прикроватный кардиомонитор показывал скачущие числа — иногда они резко падали, и Чифую в ужасе готовился к самому худшему исходу событий. В шее у Баджи центральный катетер — Чифую только недавно узнал, что это как капельница. У Кейске на плече еще манжета тонометра, где-то под тонкой простыней мочевой катетер, а в носу зонд. Кейске лежал в больничной палате весь избитый, с большой кровопотерей, с сотрясением мозга. На грани жизни и смерти. Сам Чифую был на грани выгорания — Майки, который никогда Мацуно близким другом не считал, тащил его к себе, как котенка, и уговаривал приказывал поспать хотя бы часик-другой. Сны у Чифую дурацкие, кошмарные: каждый день снилось, что Баджи лежит в гробу. Или что Баджи умирает у него на руках. Что скорая не успевает, что Казутора бьет ножом не в спину, а в грудь, что... ...Мацуно ходил с мешками под глазами, нездорово-бледный от недосыпа, тень прежнего себя. И Майки, который должен поддерживать дух Свастонов, который должен быть лидером и сильным, тоже ломался. Ломались все. Неважно, предавал Баджи взаправду Тосву или нет, но каждый в банде боялся худшего. Майки не мог шутить так же открыто и тепло, как и прежде; Дракен раздражался от всего, ходил с хмурым лицом, переживал не меньше лидера; Чифую не хотел в этом признаваться, но он видел, как на кухне семейства Сано плакала Эмма. Становилось еще пакостнее, когда Майки вспоминал о чём-то далеком и сокровенном. Как будто Баджи уже нет, как будто он под тремя метрами в земле, а всё, что осталось от него свастонам — это смазанные воспоминания: — Баджи раньше учился у моего дедушки боевым искусствам. Наше додзё было его любимым местом — И сейчас любимое, — противился Чифую, — и сейчас… Состояние Баджи оставалось неутешительным долгое время. Кома, потом глубокий сон. В ожидании чуда Чифую провел больше двух недель — и то лишь благодаря тому, что командир выбивал из Мацуно пессимистические мысли бравой речью. Иногда они менялись местами и уже Чифую толкал утешительные песни для Майки. Иногда они оба сдавались и просто молчали, пока кто-то — Эмма или Дракен — не выдёргивали их из апатичной нервотрепки. Для Майки Баджи — первый друг, самый первый товарищ. Для Чифую Баджи — человек, которым он глубоко восхищался и, быть может, чувствовал слишком глубокую, неправильную симпатию. «Я держал тебя рядом, так как ты силен в драках. Мне всё равно, что у тебя там на уме» Это самый грустный троп в манге: когда герой косит под мудака, чтобы когда он умер, его друзья по нему не скорбели. Чифую теперь ненавидел такой «поворот сюжета». Очень сложно ненавидеть человека, которого любишь. Очень сложно ненавидеть его даже после того, как он ударил тебя на поле битвы несколько раз — надо сказать, не самым мощным ударом, но для Чифую то было как еще одно маленькое предательство: Кейске НИКОГДА не замахивался на Мацуно, даже в шутку. В какой-то момент — после того, как арматура в руках Баджи сбила Мацуно с ног — Чифую поверил, что Баджи взаправду предатель. Кейске, блять, Баджи — замечательный актер. — Когда Баджи придет в себя, мы поедем на море, — невзначай говорил Майки. — И ты вместе с нами. Чифую боялся мечтать в опасный, тревожный момент. По закону жанра, именно после слов «О чём ты мечтаешь?» и «Мы обязательно сделаем то и то» герой манги погибает трагичной смертью. Чифую так сильно накрутил себя, что любая даже мало-мальская мысль о смерти Баджи могла вывести его из себя и сделать невероятно чувствительным. Он так много плакал, просто невозможно много. «Мальчики не плачут», — говорили всем в детстве, но Мацуно не мог себя контролировать. А еще Майки позволял ему выплакаться и не попрекал за слезы. Сам Майки не плакал, глаза у него сухие-сухие, но дохлые, как у крысы, но это ведь еще хуже, думалось Чифую. А потом — прямо посреди ночи — звонок от госпожи Баджи. Чифую даже и забыл, когда именно вбивал ее номер на свою "раскладушку", но звонок в три часа ночи — то, чего Мацуно очень боялся. Липкий страх свернулся змейкой в груди, вгрызаясь в сердце, впрыскивая яд в кровь. Чифую, как ему казалось, слышал стук собственного сердца — тудум-тудум, тудум-тудум, так громко, что другие звуки померкли. Он задыхался от накатившей паники, пока трель телефона не разбудила Майки. Командир принял звонок вместо Чифую — и Мацуно чуть не умер сам, когда услышал два самых нужных слова в его жизни: — Кейске очнулся.

***

Кейске Баджи ненавидел больницы. Он почти разочаровался, что не умер: придется как-то смотреть в глаза матери после случившегося, придётся отшучиваться перед ребятами, придется давить чувство вины перед Чифую… Вот если бы он умер, Мацуно на него бы не злился, на мертвых нельзя злиться! А Баджи живой — значит, Чифую вправе таить на него обиду и одним темным вечером ударить его арматурой по голове, вернуть удар. Еще радости добавляла боль. Тётушки-медсестры, конечно же, вкалывали ему обезболивающие в капельницы, но ни пошевелиться, ни даже чихнуть Баджи без мороки не мог. Всё тянуло, ныло. Кейске пытался приподняться на подушках и чуть не задохнулся от боли — раны на его теле были нешуточные, швов много, на восстановление уйдет непозволительно много времени. Кейске чувствовал себя уличным котенком: таким же беспомощным и малоподвижным. …По просьбе Кейске, к нему в палату никого кроме матери не пустили в первый день после чудесного прихода в себя. Баджи очень силен, он уступает разве что только Дракену и Майки, но видеться сейчас с ребятами, ловить их встревоженные, осуждающие взгляды — непосильная моральная ноша. Баджи пытался сделать всё в одиночку — вот в чем его проблема. Баджи не хотел ни раскола, ни проблем, не желал, чтобы Казутора пострадал, а в итоге пострадали все, кого он пытался защитить. — Там мальчик сутками ночует у твоей палаты, — сказала в первый день после пробуждения мама Кейске. Госпожа Баджи, пережив две самые худшие недели в ее жизни в трепетном ожидании хороших новостей, сейчас ненавидела Тосву, друзей Кейске, которые тянули его вниз; справедливо считала, что из-за них он уже не просто заваливает учебу — он чуть не лишился жизни, а это уже далеко не подростковые шутки. — Сосед сверху. Он помогал тебе по учебе. Он… ведь тоже из твоей банды, да? Кейске не мог соврать матери лицом к лицу. Просто не мог — и всё. По телефону — хорошо, когда между ними стенка — ладно, но когда Кейске на обезболе, а мама, нервная и истощенная после многих дней стресса и страха, стояла перед ним и держала за руку, как будто он смертельно больной пациент, Баджи просто не мог выплюнуть очередную ложь. — Да, это Чифую. Чифую Мацуно. Я очень перед ним виноват. — Он первый, кому я позвонила. Мальчик переживает. Мне его позвать? И Кейске Баджи, один из основателей Токийской Свастики, командир первого отряда, верный друг Майки и ученик Мансаку Сано, решил сбежать: — Мам, давай лучше завтра?

***

Завтра наступило непозволительно быстро. Спустя ровно двадцать девять секунд после начала приема посещений — Баджи специально смотрел на часы и ждал — дверь распахнулась и в палату втиснулись ребята. Майки, Дракен, Мицуя, Нахоя, Чифую… Они резко замерли на несколько мгновений при виде Баджи — тот всё еще выглядел страшнее трупа, с лица мало-помалу стали сходить синяки, но отёки, царапины, перебинтованная голова и все эти нескончаемые провода… — Видок у тебя так себе, Баджи. — Умеешь подбодрить, Майки. А потом — шквал голосов, улыбки, апельсины на столе, шутки — иногда слишком жесткие, иногда не к месту. Один только Чифую стоял обособленно от основателей и капитанов, молчал почти всю встречу. На его лице, уставшем, бледном, осунувшемся, пластыри с подсолнухами и котятами. Раны не сошли еще с того дня, когда Баджи избил Чифую в Вальгалле — ужасное, отвратительное воспоминание. Когда Ханма говорил, что придется избить одного из свастонов, Кейске до последнего надеялся, что это будет не член его отряда. Ага. Он побил лучшего друга, в которого, наверное, влюблен уже несколько лет. А потом в драке с Вальгаллой задел, сказал, что их отношения ничего не стоят, уверил, что Мацуно никогда не был для него важным человеком. «Надо было тыкать ножом в другое место», — в который раз жалел Баджи. В берилловых глазах не было ни злости, ни разочарования, зато плескалось бесконечное облегчение. Баджи иногда переставал слушать Майки или Мицую, смотрел прямо на лицо Чифую, а Мацуно не отводил взгляд. Когда Кейске снова, раз в восьмой за встречу, отвлекся, чтобы утонуть в небесно-голубых глазах, Чифую и Дракен не выдержали одновременно. Чифую: — Мне выйти? Дракен: — Вас оставить наедине, голубки? Все: — … Мицуя пфыркнул, Майки, улыбнувшись почти так же широко, как Нахоя, ткнул Дракена под ребра. — Еблет закрой, Кенчик. — Проблемы? — Только у тебя. Они, подшучивая, перекинулись парой-тройкой колкостями. Разгонять шумную компанию пришлось медсестре, принесшей новую капельницу с обезболивающим раствором — от парней в пубертате много шума, уже пожаловались все, кто был в доступном радиусе. Чифую замялся у выхода, выжидая, когда Майки и капитаны вывалятся в коридор. Мацуно не мог толком ничего сказать сегодня, потому что на глаза то и дело наворачивались слёзы. Баджи ведь умирал. Умирал на его руках. Это так страшно, так ужасно страшно, так похоже на ночной кошмар, что Мацуно иногда задыхался в собственных чувствах. Чифую так часто плакал последние дни, даже плакса-Такемичи держал себя в руках получше него. Не хотелось снова рыдать, тем более перед Баджи. — Чифую, мне надо кое-что сказать. Берилловые глаза, избегающие лица Баджи всю встречу, теперь смотрели прямо в янтарь чужих глаз. Было во взглядах обоих что-то неестественное, непонятное, дикое. — Я должен извиниться перед тобой, Чифую. — …Что? — То, что я наговорил тебе в тот день — это неправда. И еще на испытании от Вальгаллы я… — Я знаю. Баджи умолк. С извинениями у него, ровно как и со школьной программой, были проблемы. — Я твой заместитель, Баджи-сан. Я догадался обо всём практически с самого начала. Мацуно растянул губы в улыбку, но Кейске всё равно казалось, что глаза Чифую мокрые и красные от лопнувших капилляров. — Но я правда расстроен. Ты не должен был делать всё в одиночку, Баджи.

***

Удивительно, что госпожа Баджи, проклинающая Тосву, разрешила принимать гостей из банды у нее дома. Может, дело в том, что Чифую она хоть немного знала, и он казался ей милым непоседой. Может, это из-за того, что низкорослый и не выделяющийся мускулатурой Майки с добрым харизматичным личиком вызывал у людей симпатию. Майки пару раз навещал Баджи в его квартире, рассказывал, как проходят дни в банде. Казуторе обещали дать срок в четыре года, и Баджи с помощью Чифую пытался через прошения пересмотреть дело. В конце концов, именно Кейске пострадавшая сторона. — Я выгнал Кисаки, Баджи, — известил Майки. — Замечательно. — К слову, в следующий раз не пытайся сделать харакири, если тебе не понравится новый член банды, а просто попроси меня или Дракена его выгнать. — Ахах. кха-х… кха-х… Майки мстительно улыбнулся. Хохотать с ножевыми ранениями было очень больно и неприятно, и главарь Тосвы специально шутил идиотские шутки, чтобы Баджи проникся и засмеялся. Маленькая месть за потрепанные нервы, не больше. — Скажи Мацуно нормально поесть, Баджи. Пока ты был в отключке, он сильно переживал. Через час после ухода Майки к Баджи захаживал Чифую. Кейске уже мог самостоятельно ходить, хоть и недолго, поэтому они вдвоем чаще просто гуляли возле дома. И Чифую вызвался помогать с уроками, подтягивал по всему, что знал сам. А еще Чифую хлопотал вокруг Кейске почти так же, как и госпожа Баджи. Бегал, ворчал, кормил чуть ли не с ложечки. Баджи видел, что Чифую уставал последние дни, поэтому бессовестно пользовался властью. — Чифу-у-ую, сядь и отдохни. — Нет. — Это приказ. Мацуно посмотрел на Баджи с прищуром, словно вот-вот не выдержит и ударит чем потяжелее по макушке - тарелкой с лапшой, например. — Исполняю приказы только командира свастонов, вальхалловцы меня не привлекают. Вот так вот: самый близкий подчиненный Баджи его игнорировал. Баджи, в конце концов, правдами и неправдами уговорил Чифую прилечь рядом на несколько минут; Мацуно, которого продолжали мучить кошмары, а рядом с Кейске кошмары на него не нападали, уснул. Он даже подогнул под себя ноги, свернувшись, как котенок. Если Баджи мог двигаться без охов и скованности от резкой боли в брюшной области, он бы немедля нашел в бардаке шкафа фотоаппарат и запечатлел бы такого домашнего и уютного Мацуно. — Чифую? В ответ — сопение. — Чифую Мацуно, я тебя люблю. — Хр-р… Баджи любил Чифую даже с тихим храпом и слюнявой подушкой.