Неоновая рапсодия

      Сердце отчего-то гулко заколотилось в груди. На секунду показалось, будто этого дня и не было в календаре, и всё стало как было: — мгновения, лениво проведенные в неге и ласке, а самое главное, в объятьях того самого человека, который стал дороже всего на свете. Эрвин и Леви стояли в спальне и держались за руки, и в этом не было ничего неправильного. Как раз наоборот. Леви был в этом твёрдо убежден. Он, наверное, никогда настолько не был уверен в том, что делал. Совесть, разум и сердце. В кои-то веки между этими тремя наступило согласие, и от этого уникального в истории человечества единения непривычный трепет резонировал на кончиках пальцев.       — Присядем? — Эрвин выпустил ладонь Леви из своей и снова указал на уже «обсиженные» места.       — Мгм, — тот кивнул и неосознанно стиснул кулаки. В руках стало как-то пусто после тепла прикосновения, но виду никто не подал. Разговор ещё не закончен.       Сели.       — Итак, — заговорил Эрвин, — с чего начать?       — С сегодняшнего утра, — разглядывая побитое лицо напротив, серьёзно ответил Леви.       Густые, белёсые, с крошечными сгустками потемневшей крови, брови взметнулись вверх, вычерчивая удивление на эрвиновом лице.       —Я думал что ты захочешь услышать историю с самого начала.       — Подождёт, — сказал Леви категорично. — Расскажи, что с тобой случилось. Кто… с тобой так?       — Гальярд, — Эрвин ответил ровным голосом, будто говорил о погоде, а не о нападении. Ясный лёд глаз, однако, горел куда более выразительным красноречием, — Леви уже научился его читать и не только то, что на поверхности, научился понимать между строк — Эрвин кипел холодной и яростной мстительностью.       — Вот сука! — рыкнул гимнаст. Вышло громче, чем он намеревался, но было уже поздно. — Один на один?       Эрвин покачал головой. Леви стиснул зубы. Стиснул так сильно, что на заостренном лице взыграли желваки. Поток грязных слов, которыми хотелось изрешетить Гальярда, поднялся откуда-то из-под диафрагмы вверх по пищеводу и завихрился в горле, не двигаясь дальше. Леви разрывало, но он сдерживался, понимая, что если даст слабину, то прости-прощай «гнездышко». Не контролируя себя, Леви разнесёт всё в щепки, а оно, гнёздышко, ему как родное стало. Жалко. Чьи-то руки легли на стиснутые до белых костяшек кулаки, и как-то внезапно отлегло. Внимание переключилось на человека напротив.       — Не стоит, — Эрвин покачал головой. — Их задержала полиция, и я лично прослежу за делом. Хм-м-м, — задумчиво почесал бровь большим пальцем, видя что от него требуют деталей, и продолжил: — Я ещё у машины понял, что что-то не так. На той стороне улицы стоял автомобиль, которого я здесь прежде не видел…       История вышла короткой. Эрвин не стал утаивать ни одной детали: ни как понял, что за ним велась слежка, ни то, как он свернул в доки, ни количество нападавших. Описание его боевых приемов, выученных у Майка на айкидо, вышло бы красочным, но Смит ограничился лишь одним словом, — «отбился». Рассказал про охранника, про полицию и допрос в участке. Как сильно он переживал, когда не смог дозвониться до Леви, не упоминал — тот и так понял.       Леви слушал внимательно, не перебивал, лишь время от времени чувствовал, как кулаки невольно сжимались. Он всегда недолюбливал Гальярда, но то была обычная неприязнь без особой на то причины. Будучи правой рукой Зика, тот совмещал обязанности личного секретаря и начальника охраны, поэтому сталкиваться с ним приходилось часто, но коротко. Вид у него всегда такой, словно ему говном под носом помазали, что Леви забавляло, но чаще раздражало. Вместе с тем, краткие немногословные встречи иногда приносили чувство дискомфорта: нечто внутри не могло никак «угнездиться», найти такую позицию, в которой бы нутро успокоилось, и продолжало потихонечку елозить за грудиной. Всё потому что недоначальник — пересекретарь всегда так странно смотрел, что Леви никак не мог понять, то ли тот на его место хочет, то ли на место Зика. Впрочем, неважно. Важно то, что здесь и сейчас, после того как тщательно разглядел, что этот паскудник сделал с любимым лицом, Леви воспылал лютой ненавистью. Хотелось вручную порвать эту шавку на куски, предварительно выдрав руки, а потом уже всё остальное, пока Порко, как визгливый хряк, молил бы о помощи.       — Я убью его, — прохрипел Леви. — Хочешь?       На лице Эрвина появилась тень улыбки, наполненной гордостью, но он лишь мягко покачал головой.       — Нет.       — Почему? — Леви холодно и расчетливо уточнил.       — Тебе нельзя, — так же мягко пояснил Эрвин.       И снова упрямое «Почему?» настойчивым тоном сорвалось с тонких губ. Смит даже не задумался о причине и сразу ответил:       — Оставайся чистым.       — А ты?       — А мне уже вовек не отмыться. Даже сейчас, — Эрвин раскрыл ладони и устремил на них своё внимание, — я смотрю на свои руки и вижу кровь…       — Да как так-то? — вспылил Леви. Эти внезапно нахлынувшие муки совести уже начали действовать ему на нервы. Захотелось схватить блондинчика за грудки и хорошенько встряхнуть, чтоб чушь самобичевательную из него, как пыль из пылесоса, вытряхнуть, но он остался на месте. — Какая кровь? О чём ты говоришь, Эрвин? Ты… — А вот это говорить было страшно, но Леви решил, что пора быть честным. — Самый светлый из тех, кого я знаю.       Эрвин снова покачал головой. (Как она, блядь, не отвалилась у него ещё?!)       — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — сказал он. — Как ошибаешься.       — Так объясни! — Леви не просил, требовал. — Всё. Сейчас!       — Всё и сразу, — Эрвин горько усмехнулся. — Ты напоминаешь мне меня в твоём возрасте. Я хотел всё и получал это сразу… благодаря Зику.       — Та-а-ак?.. — протянул Леви, мол, продолжай, я внимательно слушаю.       И Смит продолжил.       — Мы познакомились на первом курсе, — заговорил он, — изучали те же предметы, — мировая история, история государственности и права, политология. Полагаю, нам суждено было сойтись. Нас… тянуло друг к другу. Мы были на одной ступени развития, если можно так сказать. Нас интересовало одно и то же: античная литература и искусство, философия, психология, социология. Любили дискутировать под сигары и бренди, как бы претенциозно это ни звучало. Мы много спорили, да, но не для того, чтобы выяснить, кто из нас двоих прав, а именно для интеллектуального спарринга. Никогда и ни с кем у меня не было таких бесед как с Зиком, — Эрвин сказал это с какой-то маниакальной ностальгией в голосе, и Леви сообразил, что возможно, ему разговоров на подобии тех, что были с Йегером, в нынешней жизни не хватало.       — В общем, провинциальный, но амбициозный и весьма неглупый юноша — я — привлёк внимание такого же неглупого юноши из высшего общества, и не абы кого, а члена королевской семьи. Тогда я думал, вот он, мой шанс, с такими связями пробиться наверх будет легче лёгкого.       — Получилось же?       — Конечно. Не мне тебе рассказывать, что если играть по его правилам, то Зик оказывается очень щедрым. Он знакомил меня с нужными людьми, брал с собой на приёмы, собирал интересующую меня информацию и, самое странное, никогда не выставлял счёт. Всё это он делал просто так и всякий раз говорил, что ему кроме меня самого взамен ничего не нужно.       — Ну, — Леви почесал висок, воровато поглядывая на Смита, — судя по всему у вас там что-то капец серьёзное было.       Сказанное было произнесено с неопределённой интонацией, ведь Леви и сам не до конца понимал, — спрашивал или утверждал. Реакцию, однако, это вызвало однозначную — Эрвин заулыбался.       — Ревнуешь? — спросил он.       Леви глянул исподлобья, и взгляд его прожигал насквозь тоской, желанием и горечью вселенской — «а почему он, а не я» — несправедливости.       — Да, — выдохнул он.       — Попусту, — Эрвин протянул руку на краткий миг и сжал ладонь Леви своей. — Зик мне был как брат, которого у меня никогда не было. Нас часто так называли. Братьями. Из-за внешнего сходства и, думаю, характерами мы тоже были тоже более-менее одинаковы.       — А тут ты ошибаешься, — гимнаст упрямо запротестовал. — Вы абсолютно разные.       — Это сейчас. Тогда всё было иначе. Тогда мы были не разлей вода, мыслили и вели себя в одном ключе. Сначала мне были выгодны наши отношения, потом они переросли в некую искреннюю привязанность. Он действительно стал мне другом.       — А он? — не унимался Леви. Он буквально сгорал от любопытства (и маленькой искорки наивной детской ревности).       — Он, думаю, тоже так считал. Но мотивы были другие.       — В смысле?       — Мной двигала необходимость, им — скука. За всё то время, что мы провели вместе, я не помню хоть кого-нибудь, кто бы мог сравниться с нами в… интеллектуальном плане.       Острое левино лицо скривилось в гримасе усталости с легким флёром раздражения а-ля «серьёзно что ли?»       — Что? — смутился Эрвин, не понимая, чем вызвал подобную реакцию.       — Да так, — Леви картинно пожал плечами. — Восхищаюсь твоей чертой разгоняться от «я полное ничтожество» до «я бог, падайте ниц» и обратно за ноль целых, две десятых секунды.       Эрвин парировал:       — О, а ты считать, оказывается, умеешь?       — Тц, только читать не научился, — горько отшутился Леви, намекая на по диагонали прочитанный контракт с Зиком, из-за которого его жизнь пошла под откос, если бы не счастливая случайность в форме мужчины, сидящего напротив.       Эрвина тоже позабавила его самоирония, — тот легонечко крякнул себе в кулак, но как человек тактичный, тему развивать не стал. Похихикали тихонечко и хватит. Внезапно оба поняли, как им этого не хватало, — колких, но добродушных подстёбываний, на которых зиждились их отношения. На секунду стало так радостно, что в груди разлилось уютное тепло, а потом улыбки внезапно погасли и лица омрачились. Зика не было с ними в комнате, и всё же они чувствовали на себе его тяжёлый изучающий взгляд, и оба могли поклясться в эту секунду, что их обоих начал душить заливающийся в носоглотку густой табачный дым. Краткая передышка перед лицом неизбежного исчезла так же внезапно, как и появилась. Леви понимал, что Эрвин может сказать дальше, но не до конца осознавал, готов ли он это услышать.       — Как долго вы дружили? — спросил он после долгой минуты раздумий, стоит ли спрашивать вообще, пока наконец не решился.       — Лет десять не меньше.       Цифра ввела в состояние шока. Целое десятилетие Эрвин добровольно оставался с Зиком. Был его другом. Доверенным лицом. Сообщником? Как?! Как можно было оставаться рядом с этим чудовищем так долго? На ум приходил один ответ: если Зик был чудовищем действующим, то Эрвин был чудовищем молчаливым, который игнорировал самые худшие проявления своего «друга», тем самым поощряя его. Если бы Леви стоял, он бы попятился. Так и оставшись сидеть на месте (на булках он ходить не умел), ничего лучше, чем продолжать задавать вопросы не придумал.       — И ты хочешь сказать, что за десять лет ты не заметил его садистских наклонностей?       Смит молчал.       — Эй, Эрвин? Я с тобой разговариваю.       — Он был… осторожен в начале, — привычный мягкий голос хрипел, будто слова давались Эрвину с усилием. — Не показывал мне эту сторону, поэтому когда начал, я уже к нему привык и прощал. Точнее, закрывал глаза. В те времена, ещё по студенчеству, мне его выходки казались пьяными забавами — не более. Сейчас я понимаю, что они были далеко не безобидными, и только извращённый и крайне жестокий ум способен на такое. Дальше — больше: его аппетиты росли, шли годы, и унижать бедных, но талантливых стажёров, стало уже не так весело, Зик переключился на, — Эрвин задумался, — он называл их «питомцы». Даже давал им прозвища типа Цветочек или Лучик.       Леви вдруг почувствовал острую нехватку воздуха. Стало тесно в собственной коже, а перед глазами безумной нарезкой прокрутились воспоминания, в которых Зик с лаской в голосе и острым холодом в глазах обращается к нему: «Золотко. Золотко. Золотко. Золотко. Золотко. Золотко. Золотко. Золотко. Золотко. Золотко. Золотко. Золотко. Золотко. Золотко! ЗОЛОТКО! ЗОЛОТКО!!!»       А Эрвин говорил как ни в чём не бывало, словно вошёл в транс, и, будто потревожив в памяти то, что так долго держал в себе, не мог остановиться.       — У него была стандартная схема — он цеплял мальчиков в гей клубах, осыпал их подарками и комплиментами, если те противились — подсаживал на вещества и привязывал к себе. Когда наживка оказывалась достаточно глубоко, он показывал своё истинное лицо, и начинались настоящие игры.       Закрыв глаза ладонью, Эрвин потёр их. Скрывал ли он рукой свой стыд, сожаления, слёзы или банальную усталость, Леви не знал. Впервые видя его таким смиренно сломленным, даже не смотря на то, что всё ещё злился, Леви не мог не посочувствовать. Сколько бы он ни винил Эрвина за бездействие, как бы сильно ни хотел наказать, он своими глазами видел, что тот и винил, и наказывал себя сильнее.       — Что я наделал? — Смит закрыл лицо руками и рвано вздохнул. — ЧТО ЖЕ Я НАДЕЛАЛ?       — Эрвин? — Леви мгновенно ринулся к нему и, положив ладонь на плечо, легонько потряс. Он ожидал чего угодно, только не этого.       — Люсьен, прости меня, прости. Мне так жаль. Пожалуйста, прости меня. Мне так жаль. Прошу, прости меня…       — Эрвин, ты чего? — Глаза Леви округлились в испуге. Он не имел ни малейшего понятия, свидетелем чему стал, и более того, вообще не вдуплял что блядь делать. — Какой ещё к чёрту Люсьен?       Эрвин убрал ладони от лица и взглянул Леви в глаза. Его собственные — обычно такие ясные и лучезарные, были полны невосполнимой утраты и горькой печали. Момент затянулся, будто сжижился, никто не двигался, только неясный галдеж за дверью напоминал о том, что жизнь продолжает идти своим чередом с ними или без них. Леви уже ощущал такой взгляд на себе, он его отчётливо помнил: так на него смотрела мама в детстве. Нет. Не смотрела, впитывала его образ без остатка, заставляла каждую деталь отпечататься на сетчатке, вбирала в себя. Эрвин со своими бездонными голубыми глазами в точности копировал мамин отчаянный взгляд.       — Люсьен? — сухо повторил он. — Никто. Его уже нет. Мы… я… убил его.       Леви опустился на корточки, приблизился к Эрвину почти вплотную, взял его окровавленные руки в свои и отчетливо произнес:       — Мне всё равно. Мне всё равно, Эрвин. Слышишь? Мне всё равно, что было до меня. Ты принял меня со всеми моими тараканами, загонами, выебонами. Ты просто взял и принял, поэтому и я от тебя просто так не откажусь, но я тебя умоляю никаких больше тайн. Скажи, что случилось с тем парнем. Как этот Люсьен погиб на самом деле?       В тот миг Леви твёрдо верил в две вещи. Первое — кто бы ни был этот Люсьен, его судьба была реально трагичной. Из-за кого попало его Эрвин не пришёл бы в такой раздрай. Второе — имя Люсьен не взялось ниоткуда, оно всплыло, когда разговор зашел о питомцах Зика, а это значило, что существовала прочная связь между пристрастием Йегера истязать своих подопытных и гибелью парня. Оставалось только выяснить каким боком к этому всему причастен Эрвин, и почему берёт вину на себя.       Леви пылал намерением всё это выяснить.