все тела испещрены

Он откусывает кусочек немытой клубники, чувствуя, как к горлу тут же подступает желчь. Он приоткрывает рот, на мгновение позволяя ягоде балансировать на кончике языка, но тут же закрывает его, крепко стискивая зубы и набираясь сил сделать глоток. Его сухие, потрескавшиеся губы измазаны соком, клубника во рту начинает отдавать медью, но он упрямо проглатывает её, для того чтобы сразу же, с громким шлепком, приложить ладони ко рту и рвануть в туалет, выкидывая из рук оставшуюся клубнику. Его начинает рвать сразу же, как его колени соприкасаются с потрескавшимся кафелем. На мгновение в его голове возникло изображение его худощавых ног, покрытых отвратительными желтоватыми и фиолетовыми синяками, некоторые из которых он получил совсем недавно, и он раздражённо морщится. Он оставляет все свои мысли на потом, стараясь крепко держаться руками за стульчак и не блевануть ещё раз от этого отвратительного запаха, казалось, навсегда поселившегося в его органах обоняния. Его зрение расфокусировано, он настолько погружён в то уже привычное чувство раскаяния, жалости к себе, что даже не сразу замечает, как начинает плакать. Он со всей возможной на данной момент силой зажмуривает глаза, стараясь остановить поток слёз, бесконтрольно текущих по щекам. Он может топить себя в печали целую вечность, может специально наносить себя увечья, стараясь отвлечься от пронизывающих его взглядов, может прятаться от всего мира в этой поганой квартире сколько душе угодно, но он никогда, чёрт возьми, не станет плакать, как какой-то первоклассник. В конце концов, он обещал ей это.

***

Сейчас лето, но он не чувствует этого. Тянутся дни, недели, месяца люди приходят и уходят. Единственное, что остаётся неизменным, так это то состояние, в которое он погрузил себя несколько лет назад, и в котором он пребывает до сих пор. Состояние безысходности, состояние отчаяния, доводящее его до безумия. Они приходили и спрашивали, что с ним, не нужна ли ему помощь, они гладили его по волосам, укрывали его одеялом, относя его тело в постель. Он не может разобрать их лица, они всегда скрывают это от него. Прикрывают руками, носят маски, вуали. Он не знает, зачем они это делают. Однако их руки тёплые, слишком горячие для его продрогшего, больного тела, но всё же довольно приятные. Иногда ему снится, как он сам ложится в кровать, сам накрывает себя одеялом, слишком погружённый в мысли, чтобы сделать это осознанно. Иногда он мимолётно ощущает как его головы касается горячий ветер, дующий из открытого окна. Однако ему действительно нравится думать, что он живёт здесь не один. Если бы они услышали его, то сочувственно покачали бы головами, сжимая его в объятиях. По крайней мере, она бы сделала это. Иногда он невыносимо скучает по ней.

***

Он равнодушно пинает коробку, из которой тут же вываливается довольно старый оранжевый тетрис. На мгновение воспоминания захлёстывают его, он хочет закричать, но не может. Перед глазами темнеет, он чувствует, как, отходя, он чуть не падает на спину, но успевает схватиться за стол. Его еле слышное хихикание перерастает в громкий смех, он звонко смеётся, возможно, первый раз за всё это время. Перед глазами возникают их лица, их сцепленные руки, лестница, простирающаяся далеко вверх, мигающий экран телефона, выражение чаяния на их бледных лицах… Он болезненно улыбается, садясь на пол без сил и всем телом облокачиваясь о ножку стула, неприятно впившуюся в позвоночник. Он как наяву слышит их обещания, полные надежд планы, будто они были произнесены несколько минут назад, чувствует тепло их тел, видит, как они умирают, и каждый раз, вспоминая, всем своим существом считает, что это его вина.

***

Они больше не могут выносить его, поэтому они говорят ему съезжать из этой будто пропитавшейся насквозь промозглым чувством безысходности квартиры. Они считают его подозрительным, с его бледным, немного отдающим болезненной желтизной, лицом, с его руками, вечно прикрытыми длинными рукавами толстовки, но его это мало волнует. Он лишь равнодушно пожимает плечами и, игнорируя урчащий от голода желудок, скидывает в рюкзак свои скудные пожитки, состоящие в основном из рисунков, которые они рисовали с ней, когда она ещё была жива, накидывает на плечи тонкую куртку и, даже не запирая квартиру, скидывает ключи на немного облезлый коврик у входа. Ему не нравится вспыхнувшее было на секунду чувство совести, но быстро подавляет его, стараясь думать о чём угодно. Они умерли ради тебя. Они оставили тебя. Хоть они и умерли, чтобы дать тебе шанс жить, они сделали твою жизнь ещё хуже смерти. Запертый внутри своих кошмаров, вынужденный каждый день видеть их улыбающиеся лица, нависающие над его кроватью каждое утро, вынужденный вечно видеть их пустые чёрные глаза в зеркале, ощущать их ледяные руки на своей шее. Возможно, это было то, что люди называют кармой.

***

В глазах рябит, все эти ярко светящиеся вывески на улицах расплываются в одно сплошное пятно, перемещающееся с одного места на другое, его ноги еле уловимо дрожат от холода, но он продолжает идти, опустив голову как можно ниже и натянув капюшон чёрной, ничем не примечательной куртки. Они оборачиваются, подозрительно смотрят в его сторону, указывают пальцами, думая, что он, возможно, какой-нибудь нарушитель закона, разгуливающий по улицам ночного города. Его дрожащие руки сжаты в кулаки, он прикусывает нижнюю губу, широко раскрытыми глазами смотря на тротуар. Он прерывисто дышит, ощущая, как нити страха оплетают его лёгкие; он сглатывает внезапно ставшей горькой слюну, чувствуя, как тонкие, холодные пальцы, еле касаясь, пробегают по его выступающий рёбрам, будто по клавишам пианино. Он резко обнимает себя руками, стараясь скинуть с себя это неприятное ощущение, будто его только что облили холодной водой, и, дрожа теперь всем телом, с замиранием сердца замечает, как кто-то медленно скидывает капюшон с его головы. Её глаза заботливо глядят на него из-под опущенных ресниц, он, даже не оборачиваясь, чувствует, что она ласково улыбается ему, раскрывает руки, приглашая его обняться. Пронизывающие презрительные взгляды толпы уходят на второй план, он стоит к ней спиной, он знает, что её больше нет, но он чувствует, что вот она, там, позади него, стоит только обернуться и… Медленно, будто колеблясь, он поворачивает голову. Тень искренней улыбки мгновенно исчезает с его губ. Все тела испещрены кровавыми ранами, их неживые глаза холодно смотрят на него, молчаливо обвиняя в своей жертве. Где-то вдалеке звучит смех. Иногда он чувствует желание присоединиться к ним. Он хочет почувствовать то, как с болезненной пульсацией из его множественных открытых ран сочится ярко-алая кровь, он хочет, чтобы жизнь вытекла из его худого, молодого тела, чтобы она передалась ей, как знак его любви, его признательности, его восхищения ею. Однако он знает, как ей будет больно. Он до сих пор помнит, как тогда разрывалось от горя её некогда храброе сердце, помнит, как она, несмотря на собственную печаль, крепко сжимала его в своих объятьях, шепча ему, что всё будет хорошо, помнит, как она пыталась отвлечь его от смертей, от страха, как она давала ему обещания. Обещания, которые так и не смогла выполнить. Он живёт ради них. Ради неё. Но с каждым прожитым днём он чувствует, что его жизнь гораздо хуже смерти. Его персональный ад. Который он заслуживает.