Turning against the self

Лера поняла, если бы она была злой или расстроенной. Но проблема в том, что хоть и злость, и расстроенность присутствовали, основополагающей, буквально характерообразующей эмоцией были не они. Основную свою эмоцию Лера понять не могла. Обида? Наверное. Детская обида на то, что в жизни, если тебя сбросят вниз с лестницы, ты не подскочишь, как Супермен в фильме, а будешь валяться беспомощно сначала на железных ступеньках, а потом еще и на больничном. Больничный с минимумом нагрузок не добавил ей оптимизма. С соревнованиями она по этой причине пролетала. Учеба у нее просела, потому что очень сложно заниматься, когда стреляет то в ребра, то в поясницу. Одна радость — Разумовский свое обещание не забыл и отвалил ей денег. Выплата долга родителей существенно приблизилась, но это почему-то не особо утешало, когда обезболивающие не сразу врубаются в систему. Придумать правдоподобную легенду, почему и что с ней случилось — навернулась на лестнице, да так неудачно, что все ступеньки позвонками пересчитала — было не так трудно, но вот, кажется, родители и Кир этому не очень поверили. Хуже всего было то, что ей особо было некому поплакаться и не с кем поговорить. Невесть кому про свой эпичный провал в роли Чумного доктора не расскажешь, Олег плохо себя чувствовал и был мрачен, а Разумовскому жаловаться вообще не хотелось. Да они и так все знали. Лера же варилась в собственных мыслях, которые становились кислее с каждым днем. И вылезти из них не получалось. Нет, конечно, старая максима про то, что главное - суметь подняться после того, как ты упал, по-прежнему работала, но у Леры от одной мысли о том, чтобы подняться по лестнице на верхний этаж и глянуть вниз, в пролеты, начинала кружиться голова. Ощущение, как ты проваливаешься куда-то, понимаешь, что все, приехали - все ещё было довольно ярким. И потом — родители, Киря. Умерла бы Лера на складе — хватило бы Разумовскому совести заплатить долг ее родителей? Бросил бы он там ее тело и вызвал бы полицию или ее бы прикопали где-то в Ленинградской области так, что и следов не найти? Узнали бы родители, что с ней случилось, или так и мучились от неизвестности? Она все время спрашивала мысленно Разумовского и мысленно ответов на эти вопросы не получала. Да, он вытащил ее со склада. Да, ее не бросили. Но. Но. Но. Лера чувствовала себя хрупкой и неуверенной и ненавидела это чувство. Она все так же аккуратно и старательно вкалывала на тренировках — сначала ЛФК, потом вернулась к обычным, была очень прилежной. Но уверенность в своих силах к ней и не вернулась. Ей все время казалось, что сейчас кто-то подкрадется из-за спины и сбросит ее в лестничный пролет. Когда на одной из тренировок Сергей подошел к ней сбоку и положил зачем-то руку на плечо — она взъярилась так, что чуть эту руку не сломала — благо он вывернулся. Хорошо хоть в этот день Олег на тренировке не присутствовал, а то влетело бы им обоим. Разумовский же — как ни странно — особо не злился на нее, что ее саму злило еще больше. Он просто скрутил ее в захват и держал, пока не перестала вырываться. А потом сказал, чтобы она шла домой и решила уже свои проблемы с мозгами: - Не буду советовать тебе идти к мозгоправу, но разберись уже, что тебя так триггерит. Попей чаек успокоительный, на массаж сходи, переспи там с кем-нибудь, расслабься как-нибудь, если ты так будешь на каждый шорох дергаться — толку будет ноль. У Леры руки чесались прикопать его за такие советы, но она вспомнила, как ей захотелось причинить ему боль, как захотелось причинить боль тому ублюдку, который сбросил ее с лестницы, как захотелось причинить боль Дагбаеву, и она сдержалась. Откуда в ней эта ненависть? Раньше это был праведный гнев, но теперь в ней что-то гнило, что-то противное и темное. Ей было страшно от себя самой. Раньше ей никогда не хотелось никого убивать, но теперь она часто представляла, как тот громила со склада пересчитывает головой все железные ступеньки в мире и лежит где-то там, внизу, со сломанной шеей, а Лера победно смотрит на него сверху. «Неужели я превращаюсь во второго Сергея Разумовского?» - думала Лера, и чем больше она об этом думала, тем страшнее ей было от этой мысли. То есть они, конечно, разные, но в голову Леры все время лезла подлая мыслишка, что, возможно, Разумовский ее и выбрал, потому что почуял в ней родственную душу. Вдруг Лера тоже поедет головой и побежит жечь настрадавшийся Питер? Лера бы никогда не причинила вреда невинному человеку, но теперь перед ней встал вопрос, а что бы она сделала с виновным, который всегда уходил от правосудия? Перед которым закон бессилен? Она не хотела никого убивать — а что толку? Её саму чуть не убили, а Разумовский вон, целую кучу трупов на складе оставил. И не смогла его Лера удержать и не попыталась даже. Они были уродами, мучившими Олега, но ведь все равно - людьми. Или нет? Лера всегда была девушкой с четким моральным кодексом и моральным компасом, и навалившаяся на нее дилемма усложняла дело. Олег и Сергей были ей явно ближе, чем амбалы Дагбаева. Ей это не нравилось. Не нравилось, что Разумовский ее приручил, поменял, заставил смотреть на мир его глазами. Не нравилось, что она стала за него и Волкова переживать. Ей не нравилось, что в ней как будто раскрошили и расколошматили что-то важное и оставили осколки на той ржавой лестнице под надписью «выход». А ещё Лера устала от ненависти и недоверия ко всем и вся. Весь этот раздрай зрел в Лере, как нарыв, который никак не мог прорваться. Разумовский все делал только хуже, потому что был одержим слежкой за Дагбаевым и поисками его приспешника. Олегу было хорошо — он мог сипло кашлять и курить в новой квартире, которую ему Сергей быстренько организовал после того, как в старой оказался жучок, а за ним и толпа наемников. А Лере было некуда сбежать — Сергей и себя, и ее постоянно накручивал, мол, надо оставаться настороже, мало ли кто еще за нами придет, нам надо быть осторожнее... Лере очень хотелось сказать: - Это тебе надо быть осторожнее, и не разъезжать по Питеру на фиолетовом «мерсе», и не заказывать костюмы во всяких оружейных корпорациях. Но Лера молчала, потому что себе дороже. Хотя от одного имени Дагбаева у неё уже нервный тик начинался. Они сидели на базе, и Сергей со своим вечным ноутбуком рассуждал, кого и где он отследил и сколько сил и денег у них уйдет, чтобы подобраться к клану Дагбаевых поближе, а Лере очень хотелось, чтобы он заткнулся. - И этот Вадим — его главная опора, очень опасный тип, знаешь, сколько людей, которые что-то не поделили с Дагбаевыми, пропали без вести, или их нашли с пулей в башке? Почти уверен, что за этим он как раз стоит. Лере хотелось, чтобы он замолчал. Чтобы не упоминал Вадима — у этого человека, который ее почти убил, было на редкость обычное имя — чтобы прекратил... Лере хотелось его стукнуть. - Короче, ты должна быть очень бдительной. Ты не можешь сейчас работать в полную силу из-за травм, и если тебя выследят... Лера не выдержала. Вскочила, подошла к Разумовскому — он сидел за столом — и прописала ему оплеуху. Голова у него дернулась, как у болванчика, выражение лица на секунду стало пораженным и каким-то уязвимым. Потом он вскочил, схватил ее за грудки и шкрябнул о стенку. Спина возмущенно заныла, дыхание выбило из легких. Лера встретилась взглядом с Сергеем. Разумовский мгновенно терял контроль, и в глазах у него сразу разгорались угли. Он ухмыльнулся ей — зубы у него были залиты кровью, и Лера поняла, что звездец, который она так устала ждать, настал. И она была рада. Она никогда не видела степной пожар, но думала, что чувство схожее — огонь несется на тебя, и ты понимаешь, что бежать некуда — и ей уже хотелось, чтобы это все прекратилось, хотелось перестать бояться, пусть сейчас случится самое плохое, но это будет на ее условиях. Если бы Разумовский схватил ее за шею — она бы его убила. Но он только смял кофту, а Лера вцепилась в его запястья, ногти впились до крови, и он охнул. Лера знала, ему сейчас красная пелена глаза застелет — и привет. И это ощущение ей нравилось. Они, тяжело дыша, уставились друг на друга, Разумовский все-таки охолонился, выпустил кофту из рук, но Лера решила, что так просто он не уйдет, схватила его за шею, притянула к себе дерганным движением и поцеловала. Поцеловала так, словно ей хотелось его ударить. Словно ей хотелось сделать ему побольнее. Он мгновенно ей ответил, словно ждал чего-то такого. Лера знала, что насилие его заводит. Подзуживает. От поцелуя во рту у нее остался металлический привкус крови. Когда она лежала на лестнице, она тоже его чувствовала. Разумовский больно прикусил ей губу, сжал — как тисками — пальцами ей плечо, Лера в отместку царапала ногтями ему шею и спину, знала, что тоже делает ему больно и что это распаляет его только еще больше. Он целовал ее с нажимом — какое же дурацкое слово «взасос», но по-другому и не скажешь - губы ныли, спина ныла. Сергей ухватил ее за волосы, она дернула его за ворот. Рубашка была качественная, ворот затрещал, но устоял. «Зачем мне это?» - думала Лера, пока лезла руками под рубашку Разумовскому, а он пихал язык ей в рот. Она чувствовала странное возбуждение — не столько желание переспать с кем-то, а будто тебя шарахает адреналином, как в критической ситуации. Лера вообще не очень понимала, хочет ли переспать с Разумовским. Казалось, её тело думало, что ее убить хотят, а не трахнуть. Может, тело было умнее её. Разумовский вжал её в стену — спине это не понравилось, Лера охнула от боли — и посмотрел на нее глазами, в которых плескалось что-то очень первобытное и темное. Они пугали Леру, и это ее будоражило. Ей нравилось, что Разумовский ее пугает. - Последний шанс сказать «стоп», Макарова, - хриплым шепотом выдавил он. Наверное, ему еще не совсем снесло башку. Он был распален, и она чувствовала, что член у него встал, и знала, что надо бы все-таки остановиться или сказать что-то вменяемое, но ее вжал в стенку Сергей Разумовский, и он был весь как в горячке, а она была точно в горячке, и сквозь свою кофту и его рубашку она чувствовала его мышцы, и она знала, что этими руками он на складе кучу народу порешал, и от этого ей плохо, и пусть уже будет плохо до конца. Она оттолкнула его - он с ухмылкой сделал шаг назад — и стянула через голову кофту. С вызовом посмотрела на него. - Ты собираешься что-то делать или так и будешь глазеть? Он, все так же криво улыбаясь, начал расстегивать рубашку. - Баш на баш. Он нагло пялился на ее грудь, вернее, на лифчик, она пялилась на его шрам, никогда не видела его вблизи. По ее скромному мнению, шрам был интереснее. Лера зачарованно протянула руку, провела ногтями по его груди, кожа у него была тонкая и светлая — теперь крестообразные рубцы пересекали четыре тонкие красные полоски. Сергей резко выдохнул, неровно сглотнул. Это все было красиво в каком-то ну очень извращенном смысле. Лера попыталась снова понять, что чувствует: ее словно знобило, возбуждение было тяжелым и неприятным — когда припекло так, что мышцы сводит, и знаешь, что разрядка не принесет облегчения, оргазм вдарит болезненно. Она стянула лифчик, потому что хотелось поскорее со всем этим покончить. И с прелюдией, и с сексом, и с Разумовским тоже. Ее одновременно и нервировало, когда он смотрел на нее с таким желанием, и приносило удовлетворение какого-то очень низкого пошиба, мол, командовал он тут, командовал, а пялится все равно так, что понимаешь — с трудом в руках себя держит. Сергей шагнул к ней, вдруг резко развернул к себе спиной, прижался сзади — Лера дернулась - он перехватил ее руки, несильно, но крепко. Лера теперь ненавидела, когда кто-то к ней сзади подходит, потому-то он так и сделал. Ей было немного страшно, и она была очень зла. Разумовский тяжело дышал ей в затылок. - Своим страхам, Лера, надо смотреть в лицо. А иногда поворачиваться к ним спиной. Он поцеловал ее где-то за ухом, провел носом по шее, прикусил у основания так, что она аж зашипела. Но боль смыла в ее голове страх. Сзади был Сергей, а не кто-то еще. Она стояла без лифчика в чужой квартире, а не лежала в костюме на безымянном складе. Она была вполне себе живая, возбужденная, секс в противовес страху смерти — это очень пошло, но действенно. Разумовский слегка сжал пальцами ее сосок. - Будешь еще царапаться? - А если да? - выдохнула Лера. - Хорошая девочка. Он толкнул ее на диван, то ли хотел, чтобы она оставалась к нему спиной, то ли жалел ее спину. У Леры почему-то пересохло во рту. Она сама этого хотела и сама его до этого довела, и так, наверное, будет лучше, ей почему-то было очень неуютно от мысли, что придется смотреть Разумовскому в лицо во время секса, и очень не хотелось, чтобы и он смотрел. Чтобы видел ее такой уязвимой и незащищенной. Она тыкнулась в подушку, и, если бы можно было накрыть этой подушкой голову, она бы это сделала. Лера подумала, снять ли ей самой брюки или оставить это на Разумовского. Подумала, куда ей девать руки. Поворачиваться не хотелось. Она услышала, как он стягивает ремень и расстегивает молнию — такой противный скрежещущий звук в тишине - а потом ее накрыла волна паники. Лера не была любительницей болевых ощущений. С Артемом, ее бывшим парнем, у них все было исключительно по любви. Он был сильным, но всегда относился к ней с большой нежностью, и секс с ним всегда ассоциировался со смешками и мягкими поцелуями. Не с таким. Она была почти уверена, что с Разумовского станется вдавить ей голову в эту самую подушку. Что-то темное и страшное в ней наконец-то прорвалось, но легче не стало — она только стала тонуть. Лера представила, как говорит Разумовскому, мол, знаешь, я тут передумала. И что он с ней после этого сделает. Тело почему-то перестало ее слушаться, и она просто обмякла по дивану, боясь повернуться к Сергею и что-то ему сказать. Пусть это все закончится, любым способом и поскорее. Рука опустилась ей на плечо, и Лера непроизвольно вздрогнула. - Лера, - хрипло позвал Разумовский. Он осторожно повернул ее лицо к себе и отпрянул. Лера почти с ужасом подняла на него глаза. Он стоял какой-то потерянный и со странным выражением на лице растер что-то пальцами. Лера вдруг поняла, что плакала, и лицо у нее мокрое. - Какого хрена, Макарова? - рявкнул Сергей, его перекосило. Лера испуганно сжалась на диване и инстинктивно закрылась руками. Но Разумовский не стал ее бить или вообще трогать. Повисло нервное молчание. Когда через пару минут Лера решилась оторвать руки от головы, то увидела, что он успел снова натянуть брюки и теперь сидел в кресле и зло ее разглядывал, заломив бровь. - Твою мать, - выдохнул он. - Твою же мать. Лера села, обхватив себя руками. В лицо ему смотреть совершенно не хотелось. Ей было больно и плохо. Не физически, нет, хотя укусы и засосы поднывали, она просто себя чувствовала так, будто сотворила какую-то непоправимую фигню. То есть оно так и произошло. Ей было стыдно и муторно, и она не знала, как объяснить Сергею, что она тут устроила. - Я, видно, собрал еще не всё дерьмовое бинго, и ты решила мне подсобить? - Разумовский был раздражен, но странно спокоен. В нем это Леру тоже всегда удивляло: остывал он, как и заводился, мгновенно. Она непонимающе уставилась на него. Он принялся загибать пальцы: - Предумышленные убийства, непредумышленные убийства, терроризм, кражи, сговор, использование поддельных документов, злоупотребления... что там еще? А теперь ты захотела сюда и изнасилование добавить? Спасибо, Лера, не знал, что ты так меня ненавидишь. - Я не... - начала Лера, думая, как все объяснить, - я хотела этого, просто... - Я вижу, как ты хотела. Лера почти заплакала. Она же сама его спровоцировала, он-то ее спрашивал... Сергей встал, нервно дернулся, потянулся, стал рыться по ящикам. - Где-то тут у Олега была заначка... - наконец, нашел сигареты и закурил. Закашлялся, с недоумением уставился на пачку, поморщился, чуть ли не сплюнул. Снова сел в кресло. - Значит, так, Макарова, я последний человек, который будет вещать о спасительных плюсах разговоров через рот, но. Тебе надо с кем-то поговорить. Судя по всему. Так что объясни мне, пожалуйста, что за деструктивную фигню ты творишь? Лера отвела взгляд. Ей было холодно и хотелось спрятаться от глаз Разумовского, да и вообще спрятаться в темный угол, сжаться в маленький комок. - Да мне не с кем поговорить! С кем я могу поговорить?! О Чумном докторе, о складе этом, о том, как упала с пары этажей?! - Леру прорвало. - С кем мне вообще об этом разговаривать, кроме вас с Олегом, а вы как будто слушать меня хотели. Мне надоело все это в себе таскать. Она судорожно сжала виски. - Я провалилась, по всем фронтам провалилась, меня чуть не убили, а я даже поговорить об этом не могу, вы же мастера молчать обо всем и обо вся, я ненавижу это все и их всех ненавижу, и ты-то должен понимать, ты же был Чумным доктором, и я не знаю, что делать, я просто хочу, чтобы оно прорвалось наконец, вся эта боль, обида и раздражение, я просто хочу, чтобы оно ушло! - Нет, - Сергей задумчиво покачал головой, - ты хочешь, чтобы боль душевная стала болью реальной. Потому что ты знаешь, что с физической болью делать... Он прикрыл глаза рукой — странный защитный жест. - Ладно, все с тобой понятно, Лера. Ну, мне понятно. Пошли-ка. Я знаю, что надо делать. Она с сомнением посмотрела на него. Он подобрал ее кофту откуда-то с пола и сунул ей. - Хотя нет, подожди, тебе надо все эти царапины обработать и заклеить. Но в ближайшее время тебе в декольте не ходить, это точно. Лера хотела сказать, что никогда не была фанаткой декольте, но промолчала. Она так и сидела, сжавшись, теребя кофту в руках, пока Сергей не принес перекись и пластыри и не заклеил ей наиболее явно проступающие свидетельства ее глупости. Она была уверена, что утром найдет кучу синяков на руках. Но синяки объяснить было проще, чем засосы. Она не знала, куда там упал ее лифчик, но просить Разумовского его поискать было неловко. Она тупо надела кофту на голое тело. - Пошли, - Разумовский с щелчком закрыл аптечку. Она боязливо ссутулилась. - Пошли, Лера, ничего я тебе не сделаю, обещаю. Хотя на будущее тебе скажу: когда тебя так динамят - это очень неприятно. И больно. В прямом смысле, знаешь ли. Ну и гордость моя немножко пострадала. Он хмыкнул и затушил сигарету. И пошел куда-то к себе в комнату. Лера неловко поплелась за ним. Он привел ее в свою спальню, и все страхи Леры разыгрались в новую силу. Но Разумовский и правда ничего такого не сделал, а стал рыться по шкафам, выдвигая ящики и звеня вешалками. Потом откуда-то вытащил бархатистый халат. - Надевай. - Я... - Надевай прямо на одежду. Давай, Лера. Я знаю, что делаю. Она завернулась в халат и почему-то почувствовала себя лучше. Наверное, потому что ее тела больше не было толком видно. Яркие узоры и махровая ткань отлично все спрятали. Сергей напялил какую-то свежую рубашку. Вся шея у него была в царапинах, и Лере было стыдно и даже думать не хотелось, как он это Олегу будет объяснять. Разумовский забрался с ногами на здоровенную кровать, сел, опершись о спинку. Похлопал по покрывалу рядом с собой. - Иди сюда. Лера застыла столбиком, как луговая собачка. - Лера, - он смотрел на нее спокойно и с какой-то странной нежностью, - иди сюда. Я ничего тебе не сделаю, не трону тебя, правда. Честное пионерское. - Ты не был в пионерах, - пробурчала Лера, но залезла рядом и неловко прижала колени к груди. - Теперь что, о великий гуру? - Теперь обопрись о мое плечо и поплачь. - Что? - Лера шокированно дернула подол халата. - Это и есть твой план? От этого мне должно стать легче? Разумовский снова поглядел на нее с этим непонятным выражением. Как будто он понимал, что с ней творилось. Может, так и было. Она вздохнула и послушно положила голову ему на плечо. Он осторожно приобнял ее, прислонился виском к ее макушке. Это было... уютно. Как будто она защищена от остального мира этим халатом и этим Разумовским. Так к ней сзади никто не подкрадется. Отсюда, с кровати, склад казался очень далеким и страшным, но все-таки больше далеким. В спальне было темно и тихо. И тепло. Сергей молчал, и она слышала только его легкое дыхание. Ему не надо было ничего объяснять, он и так все понимал. Лера неожиданно для себя заплакала, тихо, без всхлипов, потому что ей было плохо, внутри было как-то плохо, но она не знала, что с этим делать. Сергей держал ее в объятиях, а она плакала, пока не уснула. Она проснулась совсем глубокой ночью. Сергей не спал, сидел по-прежнему рядом, и у Леры кольнуло сердце от такой доброты. Он мог с чистой совестью ее послать и вышвырнуть из квартиры. Она знала, что он почувствовал ее пробуждение, но ничего ей не сказал. Они сидели в тишине и темноте. - Прости меня, - сказала Лера, - за то, что так по-идиотски себя повела и что продинамила. И за оплеуху тоже. - Ничего, - прошептал Сергей как-то отстраненно, - я не сержусь. Мне жаль, что я не понял, как тебе плохо. Я все за Олега волновался. И за еще кучу вещей. Мне, знаешь ли, тоже часто снится, как Дагбаев сносит мне голову на том складе. И я просыпаюсь в холодном поту. Или что я не успеваю спасти Олега. Или что нахожу тебя со сломанной шеей. Иногда очень сложно отделаться от таких мыслей. Порой мне кажется, что я готов на все, чтобы они ушли. Я знаю, что ты пыталась сделать, Лера. Когда так больно и страшно внутри, хочется, чтобы было и просто больно. Потому что физическая боль, она более понятная, чем душевная. С ней понятнее, как обращаться. Ты хотела, чтобы я ее тебе причинил, потому что тогда ты смогла бы спокойно ненавидеть меня, мир, себя, Дагбаева, Вадима, лестницы... У тебя бы тогда была для этого причина. А так ты спрашиваешь себя: все же обошлось, все хорошо, герои вернулись домой, почему мне так плохо? - Да, - выдавила Лера. - Почему?.. - Ты не любишь быть беспомощной. Я это понимаю. Лера, оно пройдет. Станет легче, поверь. Они помолчали. Лере очень хотелось ему поверить, но, зная биографию Сергея, в это верилось слабо. Впрочем, сейчас он мало напоминал безумного маньяка, терроризировавшего город несколько лет назад. Легкая безуминка осталась, но уже граничила с нервозом, а не с психотическим эпизодом. - Одно хорошо — что ты полезла ко мне, а не к Олегу. А то он тебя до скончания веков заставил бы по стадиону бегать, - неожиданно хихикнул в полумраке Разумовский. Шестереночки в голове Леры опасно закрутились. - Погоди... Сергей, а ты-то откуда об этом знаешь, ты что, проверял? - она сказал это больше в шутку, но Разумовский как-то подозрительно засопел. - Разумовский, зачем ты полез к Олегу? Она, конечно, не знала всего об их отношениях, и ориентация Разумовского ей скорее рисовалась в виде «все и сразу и побольше», но все-таки Сергея, настырно пристающего к Олегу, она себе представить не могла. Он всегда в присутствии Олега чуть тушевался. Сергей вздохнул. - Мне было плохо, и ему было плохо, и я не мог ему помочь и не мог ничего исправить. Думал, что либо он меня изобьет после такого предложения, и ему станет легче. Или мы переспим, и мне станет еще хуже. - А он что? - полюбопытствовала Лера, спрашивать было стыдно, но остановить себя она не смогла. - Запихнул меня в машину, отвез на стадион и сказал бегать, пока не упаду. Сказал — бег очень мозги прочищает. Форма у меня тогда отвратная была, я на седьмом, кажется, свалился, но мозги на место встали, да. Лера постаралась уложить в голове этот новый факт о Разумовском. Выходило плохо. Она подумала, что у них с Сергеем есть что-то общее — тяга предаваться саморазрушению, когда очень больно. Она не знала такого за собой раньше. Утром Сергей все-таки вежливо напоил ее чаем. Им было чуть-чуть неловко друг с другом, но при этом они, как заговорщики, теперь чувствовали, что объединены одной тайной. И, наверное, стали в чем-то друг друга лучше понимать. По крайней мере, Сергей одолжил Лере водолазку с высоким воротом даже без просьбы с ее стороны. Уже на пороге Разумовский вдруг насмешливо посмотрел на неё — в глазах у него плясали искорки, но это были относительно безопасные искорки, просто отзвук его бешеной натуры. Поза у него была расслабленная, он небрежно опирался локтем о косяк. Как будто он чуть-чуть с ней заигрывал, но при этом еще и показывал, мол, смотри, как смешно, что я с тобой заигрываю. - Но ты, Лера, все равно подумай... Может, вариант с парой кружков вокруг стадиона тебе тоже поможет. Лера не стала это комментировать — а ведь она любила бегать, пока не влезла во всю эту историю — и поскакала через ступеньку вниз по лестнице, даже не особо смотря себе под ноги. Но до самой двери парадной она все равно слышала смех Сергея Разумовского.