Легион

      Патриции* Римской империи встречали новый день в единственном и неповторимом амфитеатре — Колизее. В предвкушении все собрались лицезреть кровопролитные бои и любоваться искусными бойцами, что почти каждый день радуют своими представлениями знать. Облаченные в богатые одежды мужчины и женщины заглядывались на воинов, что выходили в центр амфитеатра. Толпа бушевала, встречая героев сегодняшних развлечений. И шум усилился в несколько раз, когда вслед за всеми гордо вышел самый знаменитый гладиатор, не проигравший ни одного боя, по имени Эномай — один из лучших преторианцев* Октавиана Августа. Достаточно высокий и коренастый с сотнями шрамов по всему телу, он внушал страх воинам, что стояли позади и являлись его будущими соперниками. Они понимали, что сегодня им предстоит погибнуть от меча этого кровожадного монстра. Доспехи Эномая с рисунками дерущихся животных словно оживали, когда кто-то смотрел на них, вызывая искренний ужас. В отличие от остальных бойцов, он презирал шлемы, являя миру свое суровое лицо и налитые кровью и жадностью глаза.       Народ торжествовал и умолял императора поскорее начать бои, в то время как воины снова скрылись от всеобщих глаз. На огромной арене остались лишь двое. Всем известный и прославившийся посланник императора и совсем неопытный перепуганный юноша. Сегодня он станет мясом и повеселит собравшуюся публику, он — всего лишь разогрев перед более сложными боями. Бедный парень, как пронесся слушок среди сидящих, один из провинившихся рабов какой-то знатной семьи, сегодня впервые держал оружие в руках.       Находясь под палящим солнцем, юноша пересекся взглядом со своей смертью — Эномаем, и вся его никчёмная жизнь пронеслась перед глазами. Он рухнул на горячий песок, отбрасывая меч и начиная умолять пощадить его. Эномай недовольно поморщился, он ненавидел эту слабость и не терпел, когда его противник молил о пощаде, даже не начав битву. Своим унижением они унижали его, и мужчина не выдержал этих слез и взревел:       — Вставай и сражайся, мелкий паршивец! Не смей падать вниз предо мной, не отведав моего клинка, — он пнул меч к трясшемуся от рыданий мальчишке и еще раз пригрозил. Толпа жаждала зрелища, ей тоже были не интересны эти сопли. Она кричала, грозилась и требовала. Воины вынуждены подчиняться.       Безымянный юноша встал на дрожащие ноги и потянулся к своему единственному призрачному спасению — мечу. Трибуны снова забурлили — сейчас начнется резня. Эномай противно ухмыльнулся, поманил парня пальцем, но тот ничего не видел из-за застилающих глаза слез. Про себя он лишь молился о том, чтобы его убили мгновенно и не пришлось мучаться. Истощенное тело мотало из стороны в сторону, делая его посмешищем в глазах остальных.       За всем этим действом наблюдал другой молодой юноша, раб из одной знатной семьи - Тэхен. Он умудрился проскользнуть мимо своих хозяев и попасть на бои, о которых столько раз слышал, а сидя в доме за работой, чувствовал, как содрогается земля от топота восторженной толпы. Но сегодня он впервые видит всё это действо вживую. Поддаваясь завораживающему виду, каждый мускул его тела напрягся, а глаза неотрывно следили за происходящим. Мощь, которая исходила от опытного гладиатора, витала даже здесь — на другом конце амфитеатра. Она подчиняла себе всё вокруг, заставляла трепетать и бояться.       Вот, наконец, начался бой. Эномай со взглядом, полным отвращения и снобизма, громко рассмеялся над попытками юноши сопротивляться. Ему было откровенно скучно, поэтому спустя секунд десять преторианец обезглавил провинившегося раба, а по всему Колизею прокатился радостный гул. Дальше воины сменялись один за другим, и с каждым разом борьба становилась всё зрелищнее и интереснее, но и смерти становились жестче. Тэхен уже сбился со счета, скольких положил Эномай, но с каждым разом смотреть на происходящее становилась страшнее и страшнее. Тот почти что крошил своих соперников, арена не успевала просыхать от такого количества крови. Воздух теперь тоже, казалось, состоял из нее, но толпе всё равно мало. Она была также кровожадна и ненасытна, как и главный боец.       На сцену выскочил последний воин. Тэхен слышал про него, это тоже один из сильнейших бойцов и, кажется, бывший центурион в легионе. Земля начала сотрясаться от топота и гула.       Началась битва, а Тэхена полностью поглотило это пугающее зрелище. Два опытных воина, прошедших тысячи сражений, сейчас бились так яро и будто парили в воздухе. Они были два бога, что не могли поделить власть. Звон мечей эхом разносился от Колизея, что слышно было, наварное, на окраине города. Это зачаровывало и наводило ужас одновременно.       — Потему эти дяденьки делутся? — донеслось откуда-то снизу, и Тэхен почувствовал, как кто-то дергает его за тунику. Юноша отвернулся от сражения, опустил голову и столкнулся взглядом с огромными черными глазами с капельками слёз в уголках. Совсем крохотный мальчик лет пяти хватался своей маленькой ручкой за его потрепанную одежду. Густые бровки нахмурились, ребёнок ждал ответа на свой вопрос.       — Они развлекают публику, — сглотнув, сказал Тэхен и опустился на корточки перед мальчиком. Тот был одет в богатые одежды, на груди висел массивный медальон, и второй ручкой малыш перебирал цепочку. Золотистые волосы закрывали глаза, но сквозь челку всё равно сверкали, словно ночные огни, зрачки.       — Но это же стласно, — пробормотал мальчик и подошел к Тэхену чуть ближе, протянул свою крохотную ладошку к лицу юноши, положил на подбородок и указал пальчиком другой руки в центр Колизея. Они оба перевели взгляд на арену, где бойцы бились на последним издыхании.       У Эномая кровоточил правый бок, и была рассечена левая бровь. У его противника дела обстояли гораздо хуже, одну руку тот практически не чувствовал, там зияла рваная длинная рана, что, кажется, можно разглядеть кость. Правый бок его также истекал кровью, а остальное Тэхен разглядеть не успел. Эномай замахнулся своим алым мечом и пронзил ослабшего воина насквозь.       Малыш, что всё это время краем глаза косился на арену, вскрикнул и от испуга схватил Тэхена за шею. Уткнувшись носом ему в плечо, он судорожно зарыдал. Тэхен почувствовал, как детские слезы стекают по его обнаженному плечу, и дикий ужас сковал его, когда смертельно раненный воин, находясь на клинке Эномая что-то прохрипел и захлебнулся собственной кровью, а еще через секунду до юноши донесся скулящий всхлип:       — Зачем они делают больно? Они сделали что-то плохое, что их так наказывают?       Молодой раб присел на ступеньку амфитеатра, прижимая ревущего малыша к себе и чувствуя, как влага начинает течь и по его щекам. Восхищение зрелищем исчезло в одно мгновение, осталось только непреодолимое желание защитить того, кто сейчас был в его руках.       — Аелия! Куда ты убежал? Зачем ты прикасаешься к этому рабу? Отойди от него! — ликующие крики от очередной победы преторианца, прервал голос пожилой женщины, что подбежала к обнимающимся детям и постаралась оторвать ребенка от Тэхена. Вот только оба совсем не воспринимали происходящего и не могли расстаться со своей опорой в виде друг друга.       Первые для Тэхена гладиаторские бои только что закончились, но впереди их будет еще бесчисленное множество. И было ли это благословением или проклятьем, никто не знал.