Огни Осаки

      Осака сияет яркими огнями, переливается, горит ярко, звучит громко.       У занавески на входе в идзакая сияют алые бумажные фонари, а внутри играет музыка, не оглушая, но поглощая посторонние звуки, позволяя слышать только находящихся совсем рядом, да самого бармена. Шесть стульев, три заняты: на двух сидит пара офисных рабочих, на третьем — поодаль — девушка в кофте с высоким горлом, низко опустившая голову и задумчиво глядящая на пустую чашку, которую раз за разом наполняли.       Чашка одна, вторая, третья, девушка сидит, думая о чем-то своем, и, начиная с пятой, уже не считает, сколько саке в себя влила. Как предсказуемо и банально устать, выгореть, после долгих поисков работы. Усталость. Накатывает рано или поздно — даже пытаясь быть оптимисткой, видеть лучшее, прилагать усилия с улыбкой на лице, все равно однажды захочешь отдохнуть от всего, освободить мысли, расслабиться и не думать совсем ни о чем, только об алкоголе в расписном фарфоре, стоящем на барной стойке, да о ненавязчивой музыке.       И дома никто не ждёт, и в идзакая на всю ночь не останешься, все равно пить устанешь рано, или поздно. Ещё одна чашка. Девушка уже не закусывает — заказанные шашлычки кончились, а попросить ещё порцию лень. Кажется, саке скоро перестанет помещаться в полный желудок.       — Рейрин, приём. — Шорох занавески утонул в играющей музыке, но мужской голос заглушить мелодия была не в состоянии. Голос слишком звонкий, узнаваемый, громкий, как сам дивизион Осака, и такой же яркий, обычно от его звучания хотелось улыбнуться, но сегодня не хватало сил даже поднять голову и посмотреть на Сасару Нуруде собственной персоной.       Не друг, не враг, просто собутыльник иногда, для Рейрин он, конечно, совсем ничего не значит — случайный знакомый, с которым она, прямо как сейчас, встретилась однажды в идзакая, не более. Она не тосковала по нему, не ждала и не надеялась на новую встречу, сюрпризом стало даже то, что он запомнил её имя, которое назвал «смешным» — Рейрин, «прекрасный звон», и именно по поводу «звона» ему все время не терпелось пошутить.       Сасара сел рядом и наклонился, вглядываясь в лицо Рейрин, с раздражением отвернувшейся — опять ведь сейчас отпустит какую-нибудь глупую шутку в своей манере, а она совсем не в настроении смеяться или даже обижаться.       — Чего киснем? — Он всё улыбается, и как рожа не треснет. Он заказывает ещё саке, перед ним ставят такую же фарфоровую чашку и полный кувшинчик. Рейрин наливает ему из вежливости, как обычно, наливать самому себе ведь очень неприлично, и снова отворачивается.       — Ну, у меня от твоего выражения лица сейчас изжога начнется. — он пьет всю чашку за один глоток и щурит лисьи глазки так, что совсем не понятно, что у него на уме. Сасара Нуруде, по мнению Рейрин, последний шут, иногда забавный, но сейчас слегка раздражающий своим чрезмерным вниманием к её хандрящей персоне.       — Тогда не смотри. — Чашка Рейрин давно пустая, и наполнять ее она больше не собиралась, пока не пришел «собутыльник», заботливо подливающий саке в пустой сосуд. Отказываться не хочется, спорить тоже.       «Кампай» — это первая чашка за сегодня, которую они выпивают вдвоём. Просто собутыльники, приятная компания, Сасара галдит обо всем на свете: работе, своих товарищах, природе и погоде, а Рейрин слушала, как всегда, молча, но сегодня даже не посмеиваясь — настроения смеяться нет ни капельки, даже когда выпиваешь вместе с комиком.       — Ну же, улыбнись. — За первой совместной чашкой вторая и третья, выпивке будто нет конца. Рейрин уже очень пьяна, но находит силы сказать:       — Как-то не улыбается… — пить уже некуда, а чашка вновь полная. Сасара с уже третьим заказанным им кувшинчиком в руках все продолжал улыбаться не открывая глаз.       — А плакать плачется?       — И не плачется… — Язык заплетается, необходимо прилагать огромные усилия, чтобы говорить членораздельно. Рейрин пытается выговаривать слова внятно, не кусая немеющие от опъянения холодные губы. Получается не очень хорошо, вместо губ она прикусывает кончик языка, но слова пока ещё вполне понятны. Слегка больновато, но даже не раздражает. Пьяному человеку, в конце концов, вообще все равно даже на самую сильную физическую боль.       — Тогда кричи.       Сасара кладет голову на барную стойку, продолжая улыбаться, как ни в чем не бывало, а Рейрин готова задохнуться от возмущения: как это ей кричать, прямо здесь, на людях? Этот клоун точно сошел с ума. Она хочет возмутиться, но теплая рука хватает ее ладонь и утягивает, неизвестно, когда, успев сунуть бармену оплату счета их обоих, подальше от алкоголя, на шумные улицы, туда, где ночная Осака переливается яркими гирляндами, витринами, бумажными фонарями питейных и караоке, где из каждого заведения играет музыка и доносятся веселые голоса.       Сквозь толпу и далеко-далеко, туда, где никого нет, кроме шального ветра и их двоих, на самую высокую точку, доступную сейчас для двух подвыпивших жителей дивизиона.       Туда, где никто не услышит расстворяющийся в задорном гуле крик уставшей, пьяной в стельку девушки, упавшей от изнеможения в руки своему терпеливому, улыбающемуся очень тепло, собеседнику.       Сасара знает, что такое безысходность, одиночество, усталость. Знает, что значит «бродить, но не сдвинуться с места», тщетно ища замену единственному в своем роде, не имеющему аналогов. Понимает, каково это, когда нет никаких желаний, но нужно продолжать двигаться — и хочется вопить в безысходности от этого бесконечного, закольцованного лентой Мёбиуса дня сурка.       Всегда сияющая Осака поглотит голос одного единственного человека, которого не радуют эти пестрые огни. И никому не расскажет о чувственном, с привкусом дешёвого саке, клубничного ароматизатора сигарет и дынной крем-соды поцелуе вдали от яркого света, от которого тень становится ещё более непроглядным занавесом.