Утешение

- Ну, как ты? - Да нормально... Очевидно было: это далеко от правды. Герман лежал на простыне гостиничной кровати, распластавшись навзничь во весь свой немалый рост, в одних плавках и носках. Так, будто у него резко кончились силы, и он даже не смог переодеться из уличного в домашнее. Но это пока и не предполагалось. Ниже пояса, под бёдра, подстелено два больших махровых полотенца, на тумбочке бинт, ножницы, ватные диски, хлоргексидин в пластиковом бутыльке, в ампулах тормесубин – жидкий армейский анестетик наружного применения и местного действия, более привычные облатки обезбола в таблетках, стаканы с водой, салфетки. И всё это сейчас находилось в лёгком беспорядке, выдающем недавние скорые действия. Да, Карина уже управилась и сделала перевязку – как обычно, бережно, деловито и аккуратно. «Тургеневская барышня» не синоним «кисейной». Да ещё и дочь врача, как-никак. Это немного успокаивало. Хотя утешением было слабым и вызывало лишь невесёлый вздох. От самой ситуации тревога у них обоих плескалась внутри холодными волнами, а иногда и поднималась – и тогда уже накрывала с головой. Даже в такие моменты они оба с мучительным старанием избегали мыслей о том, что «всё пропало» - пока стоило лишь признать, что романтика свадебного путешествия по Европе омрачена. Вспоминалась заезженная мантра о том, что «ожидания часто не оправдываются, жизнь вносит свои коррективы, к этому надо быть готовым» и так далее. Вот только к случившемуся оказаться готовым было сложно, а то и невозможно, а беспощадные вопросы всплывали сами собой. И как медкомиссию проходить? Да что там, как прикажете в таком состоянии несчастные двести часов налетать, необходимые для поступления? У Германа была одна цель и одна мечта: стать пилотом. И вот теперь она ускользала. Как будто мало было проблем иного характера – Герман до сих пор не знал, как удастся пройти следующее психологическое тестирование с его-то фронтовым ПТСР, пускай и за лечение он изначально взялся с усердием. Теперь ещё не хватало недугов физических. Тем более, что они обладали гораздо большей долей непредсказуемости, чем обычные человеческие... Карине было тошно обвинять себя за то, что она всю жизнь ждала чуда, а когда оно произошло, то обернулось новыми проблемами. Да, она мечтала о герое. Да, она получила его благодаря старой подруге-ведьме Алесе, у которой «работа с информацией и тонкими материями» вылилась в солидное звание в спецслужбах и престижный проект. Когда она предлагала Карине провести транслокацию (по-простому – то же воскрешение) в рамках проекта, то вместе с альтруизмом ей руководил и научный интерес: а действительно, что выйдет, если воскресить героического лётчика Великой войны по имени Герман Отто Фальк?.. А выходило пока что не очень. Но не столько из-за того, что его родиной оказался даже не наш мир, а параллельный – к счастью, вселенные были похожими. Не столько из-за столетней разницы эпох, хотя и тут крылась куча нюансов: только во второсортном фэнтези про попаданцев персонажи адаптируются по щелчку пальцев – но это удалось во многом решить с помощью особого зелья, «жидкой флешки», выпив которое, германский вояка начала прошлого века получил «прошивку» в виде базовых знаний о современных реалиях. Главная сложность состояла в другом. Что и говорить, если даже после переживания клинической смерти люди меняются. А буквально вытащенный из-за смертной Черты – тем более не может остаться прежним. И душа, и тело подвергаются перестройке. Карину передёргивало от холода формулировки, но Алеся сразу предупредила, что Фалька нельзя теперь назвать в полной мере человеком в привычном понимании, корректнее говорить: «искусственно воссозданная органическая система». И функционировать она может своеобразно. Да проще говоря, всё у Германа не по-людски. Во-первых, мощная тёмная аура, притом что одержимости не было, вёл он себя не демонически, а вполне обыкновенно, адекватно. Хотя и адекватность омрачалась оговоркой, пресловутым «во-вторых»: злосчастное посттравматическое расстройство. Вместе с человеком ожили и воспоминания, которым лучше бы кануть в Лету: память о бомбардировке, во время которой майор Фальк и получил осколочное ранение, от которого теперь страдал ещё и физически, и едва не погиб под обломками пылающего штаба. Карина терялась в догадках, почему эта травма в новой жизни вышла вдруг на телесный уровень. Оставалось припомнить и третью особенность Германа: обострённая чувствительность к тяжёлой энергетике отдельных мест. Как правило, эти локации были связаны с событиями второй мировой войны – к которой Фальк не имел никакого отношения. Хотя приступы случались очень избирательно. Не хватало большего – страшно подумать, во что бы превратилась жизнь помнящего, если везде мы окружены мертвецами и на самой мирной европейской улице когда-то рвались бомбы и снаряды, рушились здания и лилась кровь. Но теперь-то почему? Карина терзалась этим вопросом, изо всех сил удерживаясь от другого, горестного: «За что?». Неужели хотя бы в этой жизни Герман не заслужил покоя и здоровья... Итак, «почему». Почему именно эти места? Сначала Фрайбург. Там Фалька скрутило в первый раз – от внезапной жгучей боли в правом бедре он споткнулся на ровном месте и чуть не упал. И случилось это аккурат на пешеходном переходе. Он рванулся, как подстреленный зверь, из последних сил и, схватив железной хваткой, потащил за собой Карину – так, что она тоже едва удержалась на ногах. Они таки добрались до противоположной стороны улицы, но какой ценой! Германа била крупная дрожь, он весь побелел, а оскал его напоминал мертвецкий: от боли, испуга и от отчаянной досады, смешанной с чувством унижения – ведь оказалось, что всё лицо залито слезами, да ещё потекло из носа. О возвращении в отель на своих двоих не было и речи. Но тогда хотя бы обошлось без крови. А вот теперь – Мюнхен. Карина неважно себя чувствовала из-за упавшего давления и осталась в номере, уютно устроившись с книгой, а Герман отправился «на задание». Плёвое дельце, наружка, всего-то проследить за объектом. Да даже не так: и скрываться не требовалось, надо было нарочно выдать своё присутствие, создать чувство угрозы и гнать объект, как волка на флажки, а там бы Алеся и взяла его тёпленьким и допросила. Карина скептически отнеслась к затее, но Герман сам вызвался помочь, уж больно хотелось поиграть в разведчика. Да и тем самым доказать свою полезность для высоких покровителей, пусть и в столь незатейливом качестве. Ну да, незатейливом. Делов-то, одна нога здесь, другая там. Вот только каламбур этот выходил по итогу очень мрачным. Недавно окончился поединок мюнхенской «Баварии» против берлинской «Герты». Именно во время матча, прямо на трибуне, шведский бизнесмен Лёфберг, подозреваемый в связях с запрещённой организацией, встречался со своим юристом: как говорится, хочешь спрятаться на оживлённой улице – встань под фонарём. От стадиона Алеся и Герман «вели» объект вместе, а потом разделились, чтобы провернуть эту охотничью операцию (хотя волком Лёфберг явно не был, расчёт как раз и состоял на то, что он быстро расколется). Условия оказались не самые благоприятные: болельщики уже дружно перебрались в центр города, и местные примеривались, как бы сорвать на пруссаках злость из-за неслыханно разгромного счёта. Узкая Резиденцштрассе – финишная прямая – была запружена народом. Правда, Фальку с его зоркостью и ростом не составляло труда отслеживать перемещения объекта – в то же время показательно маяча в отдалении, подобно тяжёлому бомбардировщику. Там и сям слышались воинственные выкрики, мелькали баннеры с клубной символикой и униформа спешно мобилизованных полицейских. Замес предстоял нешуточный, в случае чего, и разгорячённых фанатов вряд ли пугали неприятности с законом. Точно так же, Германа не смущала подобная обстановка. В силу своих проблемных особенностей он даже комфортней себя чувствовал в атмосфере опасности и напряжения. Но беда пришла, откуда не ждали. Он начал сокращать расстояние с подозреваемым, отметил, что до конца погони остаётся совсем немного – по левую руку оставался Фельдхернхалле, и... Дальше всё было в кровавом тумане. У Фалька перехватило дыхание. Это напоминало даже не повторное попадание осколка. Его будто ткнули в бедро добела раскалённым прутом. От боли он потерял сознание и рухнул на брусчатку. В гаснущем сознании опять промелькнул страх – ведь в таком людном месте он не может не привлечь внимания, а там полиция, скорая, муторные разбирательства, боги, только не это!.. Когда пришёл в себя, первой мыслью было: сколько он так пролежал? Вторая: явно рассадил скулу, она противно пылает. Третья: «Только не менты, ну пожалуйста...». Над ним как раз склонились двое. Плывущее зрение ухватило лишь тёмные очертания на фоне неба. Так. Кажется, это не полицейские фуражки. - Что с вами? Обеспокоенный голос был высоким, женским. На одном только адреналине Фальк смог стремительно прийти в себя и попытаться сесть. - Не знаю, - еле выдавил он, нашаривая руками камни мостовой. Наконец, он разглядел двух юных турчанок в ярких хиджабах. И опешил. Он, кайзеровский офицер, сгорал от любопытства: как теперь выглядит его Родина, да и вообще Европа – и, увидев, испытал культурный шок. Первые дни ходил вообще как мешком прибитый. Что он ожидал увидеть через сто лет? Большой вопрос. Но уж явно не это. Не хиджабы и бороды на улицах немецких городов. Герман ни к кому не питал ненависти и не горел жаждой уничтожения, но чувствовал глубокое ошеломление и... пожалуй, потерянность и печаль. Всё это было, чёрт подери, просто неправильно, иного слова не подобрать. Его страна где-то свернула не туда. Где? Он ещё не определил, до сих пор неуверенно ориентируясь в истории нового, чуждого мира. Но мигрантов не жаловал. Ни в первом поколении, ни в третьем, ни в каком. В одном он был уверен: эти люди заслуживают приличной жизни, но это историческая ошибка – что они с полного одобрения властей пытаются построить её именно здесь. А было ли ошибкой нахождение рядом с ним этих двух черноглазых девчонок? Возможно, кто-то уже успел пройти мимо со смесью брезгливости и опаски, но они – нет. Он на автопилоте отвечал на вопросы, с паузами, медленно – тянул время и лихорадочно соображал. Алеся его, скорее всего, потеряла. Что с Лёфбергом, неясно, мог и ускользнуть. Карина – ей надо срочно отзвониться. Но сначала – прочь с этой чёртовой улицы, забитой галдящими фанатами, ощетиненными легавыми и разбегающимися от греха подальше туристами. - О, у вас кровь, - обеспокоенно заметила одна из девушек. Фальк машинально потянулся к скуле. - Не здесь, - отозвалась турчанка и неловко кивнула куда-то вниз. «Твою ж эскадрилью...». Штанина цвета хаки маслянисто почернела, а под ней расплывалась густо-багровая лужа. Опять по-птичьи дёрнув головой, огляделся: драка таки началась. Как говорится, на самом интересном месте. Интересней была бы лишь легендарная гитлеровская пивнуха. Хотя он зуб мог дать, среди болельщиков ни одного искреннего правака, просто бешеный сброд, ну вот и устроили махач, вот и кидаются на ментуру, всё понятно, как обычно. Хотя б его «припадка» не заметят, дай-то боже. «Надо сваливать». Они и свалили общими усилиями. Барышням тоже было нечего тут делать, пусть они и такие все примерные, студентки медунивера, законопослушные немецкие гражданки, а ситуации не предвидели, просто шли навестить своего дядю по какому-делу на работе, у него тут небольшой магазин... Вот в подсобку они его и затащили и там и оказали первую помощь. Всё это время он немеющими губами читал им свою шпионскую легенду о службе в Сирии, антитеррористической операциях, «вы не подумайте», и так далее, о полученном ранении и разошедшихся швах. Хотя в глазах девушек читалось замешательство: рана выглядела не то свежей, не то вспоротой по старому месту. Никак не недавнее, халтурно штопанное. Им не пришлось слишком долго размышлять, потому что явилась Алеся. Что там было с объектом? Засекла? Бросила ли погоню? Неизвестно, но в итоге она всё-таки примчалась к Фальку и приняла его с рук на руки. Правда, закошмарив невинных студенток удостоверением Интерпола и обставив всё как арест экстремиста – его, то бишь, Германа – ох, как иронично. У неё всегда было своеобразное чувство юмора. Когда она вызвала такси и транспортировала его к отелю, он шипел на неё только для острастки и потому, что это помогало лишь немного прийти в себя. В остальном без неё пришлось бы гораздо хуже. Тем более, буквально в тот же вечер она, видимо, связалась с лабораторией и выбила им несколько доз новой военной разработки – анальгетика под названием тормесубин, который вояки сокращённо уже успели прозвать «тор» - созвучно с именем скандинавского бога войны. И, надо сказать, он оказался большим подспорьем. Пошёл второй день после инцидента. Надо было любой ценой выбраться из Мюнхена. Непонятно, как. Их лёгкий «даймонд» с кокетливо загнутыми крыльями простаивал в аэропорту – и непонятно, сколько ещё эта белая чайка будет там томиться. - Тебе надо прийти в норму. Не надо никуда рваться. «Да-да, Карин, я это всё уже слышал. Хотя бы от лица внутреннего голоса». - Понимаю. Но время не бесконечно... Я не хочу брать этот, как его... как англосаксы говорят, будь они неладны... а, да. Gap year. На это Карина беспомощно пожала плечами. - Я надеюсь, это не понадобится. Нам бы всего лишь выбраться отсюда. Ты помнишь, как тебе резко полегчало после Фрайбурга? Как будто ничего и не было. Герман слабо усмехнулся, но эта улыбка вышла горькой. - Ну, а как выбраться?.. Если я в таком состоянии? - Господи, да хоть как! На крайняк, погрузим в машину и увезём отсюда к чёртовой матери! В любой из соседних городов! Карина, кажется, собралась, её голос зазвучал решительно. Или отчаянно? В плохом смысле отчаянно... - Ты справишься. У тебя сильный организм. Только б ещё он функционировал по-человечески. Алеся тоже подкинула пищи для размышлений. Она действительно допрашивала, а не выспрашивала. Вытянула всё: геолокацию, ощущения, эмоции. И, наконец, угрюмо произнесла: - Похоже, это не просто гиперчувствительность. Да и каждая гиперчувствительность к энергиям места – не «просто». У нас тут, видимо, доппельгангер. На последнем слове она запнулась и помрачнела. Не хватало ей – да что, не хватало им всем возни с очередным мертвецом. Им с Кариной стоило времени и труда осознать положение дел. И сейчас Герман сквозь мутность полуобморока протянул: - Я не хочу... Это был не просто протест против ситуации – болезни, бессилия, угрозы будущему. Ему не хотелось расплачиваться за родство с чужим и чувствовать эту чужую боль. Во-первых, и своей хватало. Во-вторых, предполагаемый двойник, или родственник, да как ни назови, не вызывал в нём никакого сочувствия, только гнев и презрение. - Спокойно, сокол. Ничего ещё не доказано. Это не обязательно тот, о ком ты думаешь. А были ли утешением эти беспомощные слова? Карина и сама не до конца верила в свои примирительные речи, уж очень очевидны были совпадения. Но она всё бы отдала, лишь бы успокоить его. Но пока в её силах было лишь одно: делать перевязки, быть рядом и помогать по мере сил. Насчёт того, чтобы прямо уж подбадривать, стимулировать и ставить на ноги, пока речи не было. Эти ноги должны были служить худо-бедно, а пока... Рана очень напоминала стигмат. Раскрылась против всякой вероятности, «этого не может быть, просто потому, что этого не может быть». И вот, имеем, что имеем. Хорошо, что воспаление лёгкое, а по общей картине, свеженькое такое – пока почти без гноя, кровит постоянно, эти разверстые края на фоне белой плоти, как будто костёр на снегу, а кровь словно густой вишнёвый сок, сочащийся толчками. А гной-то неизбежен. Борьба лейкоцитов против внешней угрозы. Вот бы все биологические законы действовали нормально. Только в случае Германа это не работает. Пойми тут, счастье или несчастье. Проблему реально можно было устранить простым перемещением. Его бы телепортировать обратно в Минск или ещё куда, в Вену или какой-то идиллический санаторный городок в духе романов Ремарка (только не в Иннсбрук), может, даже в Москву, да любой город назови, не прогадаешь – там бы он моментально поправился. Чёртовы локации. Пока приходится просто приводить в сознательное состояние. Может, он и доберётся-то до безопасного места, чисто на силе воли, как Рудель, что воевал даже с протезом, но сейчас...). - Я хоть послезавтра смогу ходить? Да хоть до магазина... Они сняли не стандартный номер в отеле, а всё-таки апартаменты, и там была кухня. - Боже, да успокойся. Сама схожу. Вот так всегда. Ему казалось неправильным, что она сама будет таскаться до ближайшего супермаркета. - Но, может, тебе чего-то хочется? Я возьму, когда пойду. Карина спрашивала, лишь изображая обыденность. Чай? Печенье? Домашние сырники со сметаной из русского магазина? Овощной суп? Чего ему хотелось? Да лишь одного, чтобы всё это кончилось. - Спасибо, не надо. Перевязка сделана. Чего же боле... Тормебусин стремительно всасывался в разорванные ткани из компресса. И Герман чувствовал, как перестаёт пылать, посылая импульсы по всему организму, багрово-красная поверхность всего раневого канала, углубившегося в живое тело, как обессиленно утихает его разрушенная плоть. Уже не хотелось метаться, обманчивым движением пытаясь добиться толики облегчения, так же, как у горящего человека первый импульс – бежать. Губительное стремление, ведь от движения воздуха пламя вгрызается в человеческое мясо всё жаднее. Ему было уже наплевать и на боль. Она распознавалась тянущим напряжённым ощущением на месте раны. Но не более. Только бы мука не вернулась пыточными корчами слишком скоро. Наверное, состав был ядрёным. Карина не разбавляла препарат. И даже поверхность кожи онемевала слабым морозцем вокруг больного места. И поэтому он изначально и сказал: «Да нормально». Притом, что не мог двинуться. Или не хотел? Он в этот момент даже не хотел хотеть. Но мог сказать, что нынешнее состояние странное, непривычное, по большому счёту, ненормальное и неприемлемое – но всяко лучше, чем когда мечтаешь умереть, только бы избавиться от раскалённого сверла, что ввинчивается в мышцу и кость. Хотел бы сказать, но мог издать лишь слабый стон. Карина смотрела на него, и сердце сжималось. По уму, его бы действительно немножечко растолкать, оживить деликатными касаниями, чтобы он переоделся в уютную толстовку и сколько бы угодно скрывался под пледом, но его состояние – не её пустяковая простуда в поездке. Она с детства читала книжки про войну и часто представляла себе раненых героев и мечтала за ними ухаживать. Что, Коричка, мечта исполнилась? Она хотела бы аккуратно собрать все принадлежности. Но гораздо сильнее оказывалось желание. Возможно, из прошлой жизни. Когда она была фронтовой медсестрой и ухаживала за ним. Она неоднократно поддавалась этому импульсу. Он тоже. Хоть и оба сознавали, насколько это порочно и в нарушение всех правил... Карина склонилась к его бедру и прижалась губами к белой коже возле бинта. Какой контраст. Грубая марля и такая живая, трепещущая нежность. Тепло неугомонной крови, пусть и из-за воспаления. Розовость. Мрамор. Но такой податливый. «Ты произведение искусства, Герман». И как же больно отдавался в сердце вандализм. Очнись, Коричка. У него всё тело в шрамах. Страшное сквозное пулевое ранение – через грудь и спину. Пулемётная очередь. Как же недоумевали врачи, когда он им что-то там плёл про ДТП, а потом оказывался здоровым... Левая нога чуть выше колена – «за участие в несанкционированном митинге», сказали бы теперь, а за то, что спутался с Муссолини, и демонстрация вылилась в драку стенка на стенку... Когда кайзер его отправил «народным дипломатом», а потом устраивал разнос, какой же он придурок, что «участвовал в бунте с целью захвата власти». А это был просто митинг, кто знал, что власти так всполошатся... Левое же плечо. Это Мик Мэннок постарался. Чуть ли не самый славный английский ас. Снайпер. Вояка. Патриот. Это и решило его судьбу. Он ненавидел немцев, и в равном, мастерском, поединке с Фальком, выбрал сесть и уже на земле разобраться с врагом. Увы, в стрельбе из револьверов они оба оказались одинаково хороши или одинаково плохи, и в конце концов пошли в рукопашную. Победа осталась за Германом – а Мик остался лежать на сероватой французской траве, истыканный ножом. И вот – осколочное ранение в бедро. Сейчас воскресала ситуация, когда Карина, тогда нося имя Карин Хаммаршёльд и уйдя медсестрой на фронт, добилась перевода в тот госпиталь, где лежал Герман, отвоевала себе право быть рядом. И при выздоровлении награждать бережными запретными ласками при закрытой двери. Совсем как сейчас. Она жалась разгорячённой щекой то к бинту, почти ощущая биение крови, то к бедру. Она лизала кожу – такую белую, тонкую, почти девичью. Будто хотела зализать рану, как самка зверя. Герман и был зверем. Он не разжигал войны, а всего лишь сражался на передовой и мечтал, когда всё закончится, посвятить всю свою жизнь Небу и Родине. Но ведь добивал вражеских пилотов на земле. Стрелял по парашютистам. Фотографировал сбитых противников, как дичь, храня снимки в особом альбоме, который и она обнаружила чисто случайно. Но она ни за что от него не откажется. Она хочет быть с ним... вместе... не просто вместе, слиться воедино... единая плоть... Почему они не могут вступить в реакцию, как два вещества, и образовать новое? Ох уж этот школьный курс химии. Та ещё романтика. Впрочем, как и физика. И астрономия. И математика. Никто никогда не понимал, почему акварельной, гуманитарной, воздушной Карине не без усилия, но с таким успехом даются естественные науки. Может, потому что её вдохновляло нечто возвышенное, заложенное в них, некое приобщение к тайнам мироздания и природы? И их... естественность... да... природа – ключевое слово... И как же ей хотелось, чтобы все их молекулы, атомы сейчас слились воедино, она мечтала отдать всю свою энергию, перескок с орбиты на орбиту... Хотя не время для глубинных размышлений, перед ней всего лишь биологическое – какую бы природу не имело – тело, человеческое, притом дорогому человеку принадлежащее, во всей своей материальности грубое... Нет. Опять-таки, нежное. Его мягкая белизна так контрастировала с тёмной синевой гостиничных простынь и полотенец. Кто выдумал это модное идиотство насчёт загара? Это тело бога, и почтить его значило приложиться к нему, как к иконе. И она это делала. Деликатно замедляя момент касания поверхности кожи, стараясь целовать аккуратно, хотя проникновенно: тесно приникая, но беззвучно, водя языком в тесном пространстве контакта гладко, медленно, без давления. Так же, как католики почитают раны Христа, она хотела почитать его фронтовые ранения. - Карин... - Что, мой сокол? Ему и самому это казалось почти галлюцинацией, но он выговорил: - Мне очень нравится... Она вздохнула с облегчением. - Ничего, что я так к тебе пристаю? Герман... правда... Я не хочу, чтобы... - Спокойно... я же сказал... - Гера. Ну правда же... - Да. Он произнёс это со всем ожесточением, на которое был способен. А вообще-то, не способен он был ни на какое. Этот выдох был исполнен покорности и жажды. Карина нависла над ним так же, как он многие ночи перед тем над нею. И пока не становилась валькирией-наездницей, лишь разглядывала. Ей так безнадёжно нравилось его тело. Даже в его несовершенстве. В прошлой жизни она отмечала, что после ранения он ещё немного располнел, как это часто бывает с профессиональными спортсменами после травмы, и то была не его обычная художественно-небрежная «сырость», когда мышцы не рисуются, как в анатомическом атласе. Он тогда утратил боевую подтянутость, хотя никто не смел его за это осуждать. Все всё понимали. И она тоже. И сочувствовала ему, когда он критически осматривал себя в зеркале и отмечал поплывшую талию и то, что трудно постоянно ходить, подобравшись, только чтобы производить должное впечатление. Теперь он был обязан набору веса препаратам, выписанным психотерапевтом. Но она так отчаянно желала его. Она и раньше отмечала его соблазнительную командирскую стать. Она постоянно хотела обнимать его и не отпускать. И, как бы ни сидел на нём полевой мундир, она всё время хотела прижиматься и сладко ласкать его тело. И она не выдержала и начала покрывать поцелуями его белый мягкий живот. Он привычно несколько проваливался в лежачем положении, но когда Герман сидел или наклонялся, изъяны фигуры становились заметнее. Так же, как продолговатая ямка от ещё одного шрама. Какой-то из воздушных боёв. Пуля, по касательной. Хорошо, что она не прошла глубже, но попортила фюзеляж «альбатроса», форменную кожанку и выдрала кусочек плоти. Досада и везение одновременно. И потрясающий соблазн. От него рот сам собой наполнялся прозрачной влагой, и Карине нравилось, как гладко скользит язык по углублению рубцовой ткани – вот только она лишена нужной чувствительности, и Карине было почти неловко, что сейчас большее удовольствие получает она сама, чувствуя, как медленно и мягко рдеют щёки... вот, кстати, лучшее средство для поднятия давления, как она только раньше не догадалась? Но довольно, довольно! Она нехотя оторвалась и жадно погрузила язык в красивый, глубокий пупок. Стоило труда расслабить мышцы, чтобы касание не выходило слишком острым, топорным, чтобы выходило не домогательство, а именно аккуратная, тёплая ласка. Довольно-таки привычная, принятая у них, но насколько своевременная теперь? «Конечно, нет». Её не останавливал категоричный ответ, продиктованный совестью, хотя казалось, что всё, что она делает, в любом случае довольно эгоистично. Что сейчас чувствует Герман, мягко оглушённый анальгетиком и подавляющим чувством бессилия? Впрочем, оно оказывалось не полным. Фальк тихо и протяжно вздохнул. - Карин, ну что же ты творишь со мной, это безобразие... Но он ведь дал согласие и не возражал. Интонации его голоса сейчас были нечитаемыми, но Карина интуитивно уловила, что это никак не укор. И она почти ощущала щекой тонкий жар, но от воспалённой раны было далеко; она скосила глаза и увидела, как натянулась ткань его плавок. - Да, безобразие, - громким шёпотом отозвалась Карина, - но я этого так не оставлю. Как же всё, буквально всё не вовремя. И его ранение, и её горячность. Только б не навредить... Дело в том, что она никогда толком не умела делать минет. Пыталась научиться, но тело протестовало против присутствия чужих детородных органов у неё во рту и отзывалось отчаянными спазмами. С кем-то из своих пассий до Германа она именно поэтому и рассталась, да тот же прежний жених на неё дулся за то, что ей «противно». Да. Рефлексы твердят своё, и ни при чём эмоциональные симпатии и антипатии. И с Фальком получалось через раз. Но он её не мучил и был благодарен за более невинные, поверхностные ласки, зато сам с наслаждением приникал к её разгорячённым, гладко сочащимся прелестям. Но больше предпочитал классику. И это не было скучно. Как может быть скучна близость с любимым человеком, если это нравится обоим? Если это, возможно, в отношениях и не главное? Карина хотела вспомнить всю свою гимнастическую сноровку из прошлого, чтобы подарить яркие моменты, но не растревожить рану. А пока что стянула с Германа плавки до колен. Что в прошлой, что в нынешней жизни её до каких-то пор смущала анатомия. Но со временем она научилась видеть в ней эстетику. Она давно не считала причинные места у классических статуй постыдными. Ей было любопытно. Постепенно пришло понимание красоты даже потаённых мест человеческого тела. И она могла бы сказать, что и в этом плане Фальк восхитителен. И величина, и пропорции. И то, как это согласовывалось с её собственным строением. Всё вызывало благодарность и восторг. Она сначала бережно огладила тугой ствол, потом сжала чуть сильнее, так, что заходила деликатная кожа над мощной трубчатой частью. Фальк пошевелился и вздохнул. Головка вызывала у Карины ассоциации с носом бомбы, что скоро разорвётся всполохом эмоций в их телах... дай-то Бог... это было бы хорошо... Но ей больше всего нравились его яички, бархатистые на ощупь, и мягко-зернистые, словно экзотический фрукт, какой-нибудь тропический личи, горячие, большие, уязвимые и одновременно внушающие ощущение некой странной силы. Карине безумно нравилось массировать или целовать их, доставляя наслаждение – не понятное ей как женщине, но приносящее радость как нечто, вызывающее ликование Фалька. - Может, ты всё-таки сделаешь это? Она увлеклась и не сразу заметила, что, как стрелка компаса указывает на север, так и... - Сейчас! Она стянула с себя домашние брюки, которые, по ощущениям, уже промокли вместе с тонкими трусиками. Аккуратнее. - Ты точно этого хочешь? - Да. - Может, лучше ртом? - Нет, Карин, пожалуйста, хочу, как обычно... Давай. Она была лёгонькая. Если применять их обычные самолётные ассоциации, как цессна или даже пайпер. Вечно все подозревали у неё анорексию. Тогда как всего лишь телосложение и обмен веществ. И она не могла навредить такому бронированному штурмовику, как Фальк. Однако, рана... Карина со всей возможной ловкостью оседлала его, напряжённо приподнявшись и осторожно прилаживаясь, и охватила ладонью его член, и направила его в сокровенную глубь своего тела, и тут же ощутила и облегчение, и тягостную страсть, которую можно было утолить лишь одним возможным способом – и начала двигаться. Её не отпускала бережность, но отпустили стыд и опаска. Она изображала даже не морскую волну, но толчки воздушного потока, налетающие порывы ветра. Иногда задерживаясь, иногда ускоряясь. И предполагала, что чувствовал Фальк, когда в полёте настигала гроза, и его машину постоянно швыряло из стороны в сторону, сбоил двигатель, но он изо всех сил старался контролировать ситуацию, подстроиться под ритм стихии, в чём-то договориться с ней, в чём-то обмануть. Но у Карины не было ни условий, ни обмана, да и ритм равномерный, она хотела не только жадной пронзительной глубины для себя, но и комфорта для него, и сдерживалась, и догадывалась, что в какой-то мере только хуже – или лучше? – делает этим воздержанием. Сначала она откидывалась назад, но теперь упиралась руками в тонкие гостиничные подушки, она против своей воли атаковала и сквозь прозрачный белый шум слышала его стоны, ощущала, как он по мере своих почти иссякших сил чуть выгибается в пояснице, как от электрических разрядов. А лицо было искажено – непонятно даже, страданием или острым наслаждением? Он сдавленно кричал, вцепляясь в простыню. Карина почему-то до боли в сердце воображала, что именно так он и выглядел, придавленный балкой, с переломанными рёбрами и истекающий кровью, в руинах разбомбленного штаба – лицо всё в поту от подступающего пламени, уже чуть не лижущего волосы и мундир, зажмуренные в отчаянье глаза и раскрытый рот, откуда рвётся крик, потому что майор не хочет, так не хочет погибать... Однако она уже слишком разогналась, приближаясь к апогею. - Карин! Умираю!.. Это был вопль раненого зверя. Но она не могла остановиться. Один толчок, два, три, несколько. И из её горла тоже вырвался стон. Карина ощутила, как нутро её наполнилось теплотой и вязкостью, контрольный выстрел, и вот её тоже плавно прожгло изнутри. Она обессиленно согнула спину, склонила голову, судорожно дыша. Её руки вместо бездушной ткани наволочек нашаривали влажные белые плечи Германа. Она не могла больше хранить равновесие. До сих пор боялась, не придавит ли. И сползла с него, чуть не рухнув на простыню, и ощутила, как из раскрытых недр сочится горячее семя. Будут ли последствия? Неважно. Точнее, важно. Желанно. Вопреки всему. Они со всем справятся. На лице Германа пятнами проступил румянец. Брови были мучительно и блаженно заломлены, а между ними пролегла складка. Грудь и живот его тяжело вздымались. Карине пришлось собраться, но она делала всё в радость. Она бегло сама сполоснулась под краном, смывая пот, и Фалька обмыла тёплой губкой, и убрала все последствия их бурной вспышки, целомудренно промокнув полотенцем, и прикрыла Германа одеялом, хотя чувствовала, что он его вскоре может скинуть от накатившего жара. В котором она, конечно, была повинна. До этого внимательно посмотрела на повязку на бедре. Каким-то чудом она не сбилась. Значит, получилось быть бережной, хоть насколько-то. - Герман? - М?.. - Скажи, я не сделала тебе больно? - Да что ты... - Нам не следовало... - Брось, ласточка. - Я не задела рану? - Я даже забыл о ней. - Это, может, и не здорово. Но повязка, вроде, цела. - Ну и хорошо. Помолчав пару секунд, он сказал: - Спасибо тебе. - Я... - Повторяю, успокойся. Лучше ляг рядышком. Иди сюда, родная. Карина выпросталась из домашней кофточки, от которой тоже уже стало жарко, и скользнула к нему под одеяло. Как же приятно было тихо прижаться. Герман повернул голову и поцеловал её в переносицу, и Карина слабо улыбнулась. Плотные роллеты на окнах номера были приспущены. До ночи оставалось ещё пару часов. Ну и пусть. Они, может, проснутся не вовремя, да хоть и в три, когда на небе уже брезжат слабые проблески восхода. Он будет ворочаться, пытаясь понять все тонкости самочувствия, чтобы рапорт госпоже главнокомандующей был корректным. Она, может быть, встанет. Заварит сладкий чай. А лучше какао. Обо всём спросит. Проверит повязку в очередной раз. Умиротворённо его обнимет и погладит грудь, плечи, бока и живот. Уткнётся в шею. И, пускай с вынужденным перерывом, они мирно проспят до утра. И ему обязательно станет лучше.