Нежно, затаив дыхание

— Возможно, тебе стоит взять уроки балета, — сказал Яков. Говорил он мягко, и для Милы это было еще непереносимее. Такой же тон у него был шесть лет назад, когда он заметил, что ее колено плохо заживает и ей стоит пропустить сезон, чтобы не нарваться на вероятность больше никогда не выйти на лед. По крайней мере, на этот раз он не стал сообщать ей то, что она и так знала: что ее обходят подростки. Что ее карьера окончена. Еще он добавил: — Только не с моей бывшей женой. — Уверена, что с Юрой у Лилии Васильевны и так забот полон рот, — сказала Мила. После чего встала и распрощалась, пока Яков не надавал еще ценных советов. Она понимала, что ведет себя грубо — да и Яков уже множество раз видел, как она плакала. Но в его рабочие обязанности наблюдение за ее слезами не входило. Особенно сейчас. Час спустя она уже жалела, что не выслушала дополнительные ценные советы Якова. Потому что у нее самой никаких блестящих идей не появилось. А вернуться обратно она уже не могла. Хуже, чем слезы, могло быть только заискивание и слезы. Но с кем еще она могла посоветоваться, кроме Якова? С кем, кто бы не работал уже с Ольгой, или Анной, или Ксенией? Ответ был очевиден. Она сделала глубокий вдох, проверила разницу во времени и позвонила Виктору Никифорову. На просьбу помочь Виктор откликнулся буквально с восторгом. Сам он занимался с Ириной Рудницкой, по очевидным причинам теперь недоступной — и вряд ли ситуация изменилась бы, если бы Ирина все еще была жива. Но у него появилась другая идея. — Приезжай в Японию! — прощебетал он. — Позанимайся с Минако-сэнсэй! На заднем плане послышался голос Юри Кацуки. Слегка недовольный. — С кем? — переспросила Мила. — С мадам Окукавой… Что? Прости. С Минако Окукавой. С ней раньше Юри занимался. Она очень классная. И веселая. — Думаешь, она меня возьмет? — Вообще не сомневаюсь. Я могу спросить. — Дай сначала подумать, — попросила Мила. К тому времени как она подумала, Виктор уже обо всем договорился — или кто-то договорился за него. Все, что Миле понадобилось, это перечислить сумасшедшую сумму и сесть на самолет. Виктор или Юри, а может, и родители Юри, организовали ее встречу в аэропорту и трансфер в Хасецу. Полет был долгим, Мила устала и заснула в машине. Проснулась только после того, как водитель свернул с шоссе на узкую, извилистую прибрежную дорогу. Хасецу оказался не таким, каким она себе его представляла. Облезающая краска, заколоченные окна. Одно слово — захолустье. Зато Минако Окукава буквально бурлила энергией. Мила сразу же выхватила ее взглядом из всей встречающей делегации, которая стояла перед домом семьи Кацуки. Стройная фигура, черные волосы полощутся по ветру, уверенная осанка танцовщицы, с честью выигравшей когда-то приз «Бенуа де ла Данс». Рядом стоял Виктор, высокий, красивый, с серебристыми волосами, рука об руку с Юри Кацуки, и родители Юри, взволнованные, с теплыми улыбками. Еще Мила заметила двух женщин и мужчину, на взгляд ровесников Виктора, и трех девочек-близняшек, лет десяти. Виктор всех представил. — Хозяева дома — семья Юри — Тосия Кацуки, Хироко Кацуки, Мари Кацуки. На тебя забронировано время для личных тренировок на местном катке. Юко Нисигори все тебе объяснит. Такеси Нисигори позаботится о любых физических нагрузках, которые тебе понадобятся. Аксель, Лутц и Риттбергер… э… обсудят с тобой твои потребности в общении в социальных сетях. — Он ожег их сердитым взглядом, девицы захихикали, а та, что стояла посередине, попыталась спрятать телефон. — Но первым делом, — тщательно проговорила мама Юри по-английски, — я покажу вам, где вы будете спать. А потом мы все сядем есть! — Поверь мне, — сказал Виктор, — стоит приехать в Японию только ради готовки Хироко-сан. — О, это все очень здорово, — сказала Мила, — но… — Завтра, — сказала Минако Окукава, бросив взгляд на Виктора. — Завтра Виктор или Юри покажут вам, как добраться до моей студии, и мы начнем. На следующее утро Мила в одиночку позавтракала, задаваясь вопросом, куда же подевались Виктор и — или — Юри, и беспокоясь о том, что подумает о ней мадам Окукава, когда она заявится — теперь уже самое раннее — в половину десятого. Может, ей стоило самой отправиться на поиски студии? Но как она смогла бы ее найти? — Не переживайте, — сказала мама Юри, когда разобралась, в чем проблема. — Минако-сэмпай привыкла к опозданиям Юри. Мила представила себе, что бы сказала Лилия Васильевна ученику, который бы проявил неуважение, явившись… насколько позже, чем договаривались? В конце концов, они ведь не говорили об определенном времени — прошлым вечером они слишком бурно праздновали встречу, и Мила так и не спросила. Но, конечно, одиннадцать — это уже слишком поздно. Губы Лилии Васильевны сжались бы в тонкую полоску, и, даже не поднимая голоса, она бы заставила нарушителя пожалеть о том, что он вообще появился на свет. Мила со вздохом смирилась. В конце концов, все это в любом случае не имело значения. К тому времени как появился Юри, она еще не успела опуститься на самое дно ямы отчаяния. Мать отчитала его — возможно, за то, что он так поздно пришел? Мила не понимала по-японски. Когда выговор завершился, он повернулся к ней. — Я позвонил Минако-сэнсэй. Она знает, что мы уже едем. Мила взяла сумку. — Сердится? — Только на меня, — вспыхнул Юри. — Каково это — работать с ней? — Она требовательная. И выжимает все соки. Но может быть очень, очень доброй. Однажды, — его румянец стал совсем багровым, — она не ложилась всю ночь — помогала мне с короткой программой. Мила не могла не спросить: — С какой именно? — С «Эросом». Что ж, вдохновляюще, подумала она. —Ну, не знаю, как там было раньше, но эта программа мне очень нравится. — С… спасибо. — Юра улыбнулся и, после секундного замешательства, добавил: — Мила? — Да? — Не сдавайся. То есть — понятно, что ты не сдаешься, иначе не приехала бы сюда. Просто… Не уходи пока из спорта. Это того стоит. Мила была совсем не уверена, что не сдалась, но сказала: — Спасибо. Она не ожидала, что ее приведут в закусочную. Они решили по дороге купить кофе? Но нет — похоже, это и было место, где обитала Минако Окукава. — Людмила Бабичева! Доброе утро! — Минако жестами зазвала обоих внутрь и указала, куда Миле поставить обувь. — Простите за опоздание, — сказала Мила. — Не волнуйтесь, Юри все объяснил. — Минако бросила на Юри многозначительный взгляд, и тот, бормоча извинения, исчез. Минако пригласила Милу садиться и продолжила: — Я тут, чтобы время не терять, смотрела ваши видео. Вам все время завышают оценки за компоненты программы. Это было больно. — Спасибо, что сказали об этом. — Это, конечно, из-за того, что у вас так хороши технические элементы. Но всегда имеется чуть больший разрыв, чем нужно, между… — она изящно махнула рукой, словно ожидала, что нужные слова появятся из воздуха. — Между тем, что вы делаете и как вы это делаете. Мы можем над этим поработать. Под слоем раздражения Мила почувствовала любопытство. Она не ожидала, что балерина мирового класса что-то знает о фигурном катании. Да, конечно, Окукава работала с Юри Кацуки, но ведь не станешь же предполагать, что, допустим, Лилия Васильевна разбирается, кто из японских фигуристок в какой физической форме. Мила невольно была заинтригована. Тут ей пришла в голову другая мысль. — Как мне вас называть? Если бы мы были в России, я бы использовала ваше имя и… — она попыталась вспомнить, как будет по-английски «отчество», но слово вылетело из головы. — Имя вашего отца. Если бы я была японкой, я бы, наверное, называла вас Минако-сэнсэй, как Юри… — Учитывая, что мы говорим по-английски, можете называть меня просто Минако. — Она с улыбкой приподняла брови. Мила не знала, чем было для нее обращение по имени — скандальной фамильярностью или абсолютно нормальным способом для двух взрослых людей общаться с друг другом. Уточнять ей не хотелось. — Мне подходит, Минако. — И, подумав, Мила добавила: — И прошу, называйте меня Мила. Никто из знакомых не зовет меня «Людмила». — Только комментаторам забыли об этом сообщить. Да ладно уж, теперь это не имеет значения. Давайте примемся за работу! Увидев студию, Мила совсем приуныла. Помещение было такое же запущенное, как весь городок. Стены были обшарпаны, пол исцарапан. Одно из зеркал треснуло, а лакированное покрытие станка совсем стерлось от рук бесчисленных учеников. Хотя, как подозревала Мила, последнее время их было не так уж и много. Но Минако, похоже, ничего этого не замечала. Направив Милу в раздевалку, она поджидала ее у станка. Затем они приступили к основательной разминке, после чего началась тренировка, в ходе которой Мила болезненно осознала, что не занималась толком с того самого ужасного разговора с Яковом. Но умудрилась поддерживать темп — мышцы в итоге вспомнили старую дисциплину и разогрелись для решения новых задач. — Хорошо, — в конце концов сказала Минако. — Еще много над чем можно поработать, конечно, но, по крайней мере, работать вам есть с чем. Итак. По поводу занятий во второй половине дня. — Да? — Вы сейчас работаете над какими-нибудь программами? Мила слегка пристыженно покачала головой. — Яков Давидович предложил сделать перерыв. Минако подняла брови. — Что ж, ладно. Не будем об этом беспокоиться. Возможно, лучше поработать над чем-то, что вам хорошо знакомо. Как насчет программы «Мы с моей девочкой?». Ну, короче — теперь вы знаете дорогу сюда, так что увидимся в полтретьего. Так прошла вся первая неделя. Неизбежно скучно, в попытках придать упрямым конечностям новую силу и гибкость, снова и снова возвращаясь к замшелым старым программам. Мила переносила все стойко, полная решимости пройти через любые испытания, которые могли бы помочь ей вернуться, и заинтригованная новой наставницей. В волосах Минако не было видно ни одной седой прядки. Мила смотрела на отражения их обеих в зеркале и думала, не красит ли Минако волосы, но это не очень вязалось с ее решимостью наплевать на мнение окружающих. И если уж Минако и захотела бы выкрасить волосы, она определенно выбрала бы что-нибудь поярче. Было сложно осознать, что Минако старше пухлой и хлопотливой мамы Юри. Только еле заметные морщинки вокруг глаз выдавали, что ей уже за сорок пять. Что она вообще делала в этой дыре? Могла бы еще как минимум десять лет танцевать. Насколько Мила знала, никакой травмы она не получала. И семьи у нее не было. Зачем же Минако выбрала такой путь — растворяться в нигде, постоянно превращаясь в ничто? Минако протянула руку и подправила локоть Милы в более правильную позицию. Мила вздрогнула от прикосновения. Интересно, ее будущее будет выглядеть так же? В пятницу Минако встретила ее в дверях. — Не переодевайся! Дай-ка посмотреть на обувь… Да, сойдет. Мы отправляемся на прогулку. — На прогулку? — Почему нет? Ты рисуешь? Мила озадаченно на нее уставилась. — Нет. С детства не рисовала. — Ну и хорошо. — Минако закинула на плечи рюкзак. — Я взяла нам с собой кое-что перекусить. Пойдем. Они шли пару часов, оставили позади себя Хасецу и забрались на холмы. Мила сначала переживала по поводу того, что они не тренируются, но потом, под ритм собственных шагов, расслабилась. Минако подвела их к тенистому дереву, к которому, похоже, направлялась с самого начала. Открыв рюкзак, она вытащила оттуда покрывало, расправила его и протянула Миле маленький складной стульчик. — А теперь, — объявила Минако, — я хочу, чтобы ты рисовала. — Она достала альбом для рисования, коробку карандашей и планшет с зажимом для бумаги. Планшет и карандаши сразу отдала Миле, а из альбома вытащила только один лист. — И что мне рисовать? — Что угодно. Замок, море, лес… Все равно что. Я не буду смотреть. — И, словно доказывая свои слова, тут же улеглась на спину и закрыла глаза. Мила практически мгновенно испортила рисунок — горизонт шел от одного края листа до другого под углом пятнадцать градусов. — Простите. Можно еще бумагу? — Держи. — Минако села, вытащила альбом, вынула из него еще один лист и протянула Миле. Вторая попытка оказалась еще хуже. — Простите. — Держи. Мила попыталась снова. Замок оказался вообще ни на что не похож. — Говно! — Она протянула руку, чтобы взять очередной лист бумаги. На этот раз Минако покачала головой. — Нет, ты исчерпала лимит. — И что мне теперь делать? Минако кивком указала на три неудачных попытки. — Сделай что-нибудь приличное из одного. — Но… Минако к этому времени уже снова улеглась. Мила была уверена, что она не спит, но явно при этом не хочет, чтобы ее беспокоили. И ведь Минако даже не дала Миле стирательную резинку! Мила снова выругалась себе под нос. Ну что ж, ничего не поделаешь. Она взяла второй лист — практически наугад, — и принялась за работу. Вот эта толстая черная линия, испортившая форму холма, могла стать тенью… Затем Мила добавила мостик, благодаря которому полоска пустого места на рисунке оказалась рекой, и… Через какое-то время дыхание Минако стало более размеренным и глубоким. Она вздохнула во сне и перевернулась на бок. Мила опустила на нее взгляд. Длинные черные волосы Минако падали ей на лицо, прикрыв маленькую родинку под левым глазом. Даже во сне Минако выглядела изящно. Мила задумалась, какой она была во время танца. Возможно, можно было где-то найти записи… Осознав, что таращится, Мила вернулась к рисунку. Деревья получились кривыми, но можно было исправить ситуацию, дорисовав другие, подальше, и тогда… Она подскочила, когда Минако сказала: — Ну что ж, посмотрим, что у тебя получилось. Мила прикрыла лист рукой. — Все ужасно. Минако с улыбкой покачала головой. Опустив теплую сухую ладонь поверх ладони Милы, она слегка сжала и оторвала обе от листа. Сердце Милы забилось в тревожном ожидании. Ну, надо сказать, вышло не так уж и плохо. Если смотреть на вид — на холмы, океан, город и замок на вершине, можно было понять, что именно это и изображалось на рисунке. Конечно, вряд ли эта работа обеспечила бы ей карьеру художницы, но в тот момент она решила не переживать по этому поводу. — Хорошо! — сказала Минако. — А теперь давай пообедаем. — Так что, — сказала Мила, когда они, собрав вещи, спускались обратно с холма, — я так понимаю, была какая-то причина для этой прогулки? Минако расплылась в широкой улыбке. — Наверное, ты хочешь мне сказать, в чем она заключалась? Мила задумалась. — Вы хотели, чтобы я поработала над ошибками, которые уже совершила. Не хотели, чтобы я сдавалась. Хотели, чтобы я сделала что-то, что у меня плохо получается — и на контрасте больше ценила то, что получается хорошо. — Или, — хитро предположила Минако, — мне было скучно, и я захотела выбраться за город. Мила, прикрыв глаза рукой, посмотрела вниз на Хасецу, его мосты и поблескивающую реку. — Отсюда выглядит так красиво. Умиротворяюще. — У нее не получилось скрыть удивление в голосе. — И правда. — Минако сказала это таким странным тоном, что Мила обернулась. — Ты ведь думаешь — какого черта она похоронила себя в этой дыре? Почему возится с безнадежными детьми и пытается свести концы с концами в закусочной? Ты думаешь, что я… как это говорится? — вышла в тираж. Мила не знала это выражение, но по тону Минако было понятно, что она имеет в виду. — Вышла в тираж? Нет. Я думаю, что я вышла в тираж. — Внутри поднялась волна гнева, смешанная со страхом. — Но что если я и правда так думала? Что если я думала, что ваше место не здесь? Что вы заслуживаете гораздо большего? Минако вздохнула. — Никто из нас не может продолжать вечно. И, если честно, я не понимаю, кому какое дело до того, что человек делает после ухода на покой. Если хочешь правду, то я просто почувствовала, что с меня хватит. Надоели постоянные путешествия, директора, ожидавшие, что я с ними пересплю, вечная необходимость быть вежливой. Я просто хотела вернуться в место, где мне не приходилось бы притворяться, где я могла бы быть самой собой. — Понимаю, — сказала Мила, чувствуя, что слова Минако ее одновременно пристыдили и привели в ужас. Лето шло, неделя за неделей, они тренировались каждый день, и Мила научилась отбрасывать переживания о своей карьере — если вообще еще осталось, о чем переживать, — и просто жить от одного дня к другому, от минуты к минуте, от мгновения к мгновению. Они работали в студии, заполненной густым горячим воздухом, и Мила чувствовала, как пот струится по ее лицу, шее, позвоночнику. Она видела поблескивающую влагу на верхней губе Минако — и хотела ее слизнуть, почувствовать на языке соль. От осознания этого желания перехватило дыхание — но она тут же поняла, что совсем не удивлена. Когда Минако подошла, чтобы поправить ее позу, все, на что Милу хватило, это удержать спину, не откинуться на сильные руки с тонкими запястьями. — Очень жарко, — пожаловалась она. — Ну, — сказала Минако, — если не хочешь ждать до сентября, боюсь, придется мириться с жарой. Мила ждать не хотела — в этом-то и была проблема. Они работали над произвольной программой трехгодичной давности под песню «Нежно» — томной и выразительной. У Милы всегда были с ней проблемы, и она ни разу на самом деле не катала ее на соревнованиях. Однако Минако считала, что у программы есть потенциал и заставила Милу восстановить ее из памяти и старых видеозаписей. Во время занятий было сложно держать дистанцию — даже совсем невозможно, когда Минако была сбоку, сзади, спереди от нее, показывала, как сделать движения более гибкими и чувственными. Мила застыла посреди дорожки шагов, развернулась, опустила руки на талию Минако — в конце концов, она была от нее на расстоянии одной лишь ладони — и подошла совсем вплотную. На лице Минако невозможно было ничего прочесть. А затем она резко вдохнула. Мила, набравшись решимости, прикрыла глаза и поцеловала Минако — как выяснилось, в уголок рта. Она почувствовала, как Минако вздыхает, расслабляется — и тут же напрягается снова. Мила открыла глаза. Минако отодвинулась. — Мы не можем. Я слишком стара для тебя. И я твоя учительница. — Зато я тебе плачу. Это ставит нас в позицию равных, разве не так? Минако закрыла лицо руками. — Это все только усугубляет! Щеки Милы запылали. — Простите. Мне не нужно было… — Мне стоило бы жалеть о том, что ты сделала, но… Мила тоже ни о чем не жалела. — Ты так молода… — чуть ли не удивленно сказала Минако. — Рада, что ты так думаешь, — с горечью в голосе ответила Мила. Очевидно, она была уже слишком стара для спортивной карьеры, но слишком молода для того, чтобы Минако серьезно ее воспринимала. — А как иначе? Я в два раза тебя старше. — Минако протянула руку и провела по лицу Милы указательным пальцем. Мила замерла, даже дыхание задержала, чувствуя, что существует только в том месте, где ее кожи касается Минако. Минако дошла до подбородка и отодвинула палец буквально на сантиметр. Мила все еще чувствовала эхо прикосновения, соединявшего их воедино. Она опустила голову так, чтобы щека оказалась в ладони Минако, и услышала, как дыхание той на мгновение пресеклось. Это было уже слишком. Мила бросилась вперед, вжимаясь в Минако, чувствуя жар — слишком сильный и одновременно недостаточный. На этот раз Минако не отстранилась — целовала, целовала и целовала Милу. Мила потянула футболку Минако вверх, ведя пальцами по бокам, наслаждаясь мягкой податливостью кожи. Минако нетерпеливо отступила назад, чтобы стянуть с себя футболку, и тут же вернулась к поцелуям, прервавшись на мгновение только для того, чтобы снять топик с Милы. Леггинсы, белье, запутанные лямки спортивного лифчика — уф — в итоге Мила оказалась обнаженной, а Минако нет, и шершавость в сочетании с мягкостью одежды, прикасавшейся к голой коже, одновременно будоражило и раздражало. Миле хотелось бы, чтобы все произошло более медленно, но сейчас она ничего не могла поделать — ей нужно было избавить Минако от всего, что на ней было надето, жадно и нетерпеливо. И вот они уже лежали на полу, который был лишь ненамного мягче от сброшенной одежды, липкие от смолы и пота, двоящиеся в зеркалах. Мила все еще вела, а Минако на удивление открыто отзывалась — открывала рот, чтобы вобрать пальцы Милы, раздвигала ноги, чтобы Мила другой рукой могла исследовать влажный жар между ними. Мила лизнула ключицы Минако, ощутив соль и цветочный привкус — возможно, от духов, нанесенных утром, — и это совершенно ее опьянило. Как и то, что Минако приглушенно стонала, и прикусывала ее пальцы, и была такой гладкой внутри. А потом, когда Мила убрала руку, на губах Минако расцвела лукавая улыбка, обещавшая отдать все полученное сторицей. Минако затянула Милу сверху, усадила себе на талию и принялась работать большим пальцем — от ее ритмичных круговых движений напряжение внутри все нарастало, пока Мила не кончила со всхлипом, чувствуя себя оглушенной, открытой, беззащитной. С этого момента все изменилось — все, кроме их тренировок. Минако настаивала на том, что, несмотря на происходящее между ними, ничто не должно мешать Миле добиваться прогресса. Миле хотелось кричать от отчаяния. Карьера ее была в любом случае окончена, так почему же они не могли провести лето в постели? Но Минако серьезно относилась к своим обязательствам — и, за исключением того самого первого раза, тренировка была тренировкой, а секс — сексом. Все равно ведь были перерывы, и обед, и полчаса после окончания тренировки, прежде чем Миле пора было идти на ужин в «Ю-топию». На этот раз они находились в спальне Минако. Вентилятор гонял по кругу тяжелый горячий воздух. Было слишком жарко двигаться, трогать друг друга — но они не могли не делать этого, и Минако все еще лежала лицом на бедре Милы — тепло от ее кожи причиняло изысканный дискомфорт. — Пора за работу, — неохотно произнесла Минако. Мила застонала. — Не могу! — Нужно. Она снова застонала, но поднялась. — «Нежно»? — Угу. — Минако приподнялась на локте, чтобы сердито посмотреть на Милу, которая в ответ рассмеялась и, склонившись, поцеловала Минако. — Может, на льду попробуешь? — в конце концов спросила Минако. — В смысле, прямо сейчас? — Ну, если Виктор не забил каток детьми из своего летнего лагеря, то да. Мысль о прохладе катка очень манила. — Давай посмотрим. Еще пару месяцев назад Миле бы не понравилось оказаться в центре внимания детей из летнего лагеря. Ее бы раздражал их очевидный интерес, и направленные на нее телефоны, и шепотки, и незаслуженное поклонение. Но в итоге она обрадовалась, когда их увидела — а еще больше обрадовалась, когда выяснилось, что они заканчивают тренировку, а не начинают ее, и уходят с катка. Конечно, они оставили после себя кучу следов, но Миле не хотелось дожидаться заливочную машину, так что она завязала шнурки и сразу же выехала на лед. Она думала, что на льду ей будет проще, легче окажется распрощаться раз и навсегда с надеждой, но все ее фигуры и вращения, выполненные рано утром, не шли ни в какое сравнение с тем, во что превратилась программа «Нежно». Музыка заполнила прохладный воздух, и Мила на полной скорости проехала от одного катка до другой, догоняя ветер, который появился от ее же собственных движений. «Нежно». Здесь было пространство, она могла занять собой весь каток — и выяснилось, что ей это нужно. Внезапно оказалось, что ей еще есть что сказать. Прыжки получались четко и уверенно, связующие элементы — широко и мощно. Она даже исполнила кантилевер — просто потому, что ей захотелось. Мила поняла, что ей хорошо, и впервые позволила себе подумать, что, может, она и правда движется в правильном направлении. Послышался заливистый свист — это, конечно же, был Виктор, облокотившийся о бортик рядом с Минако. «Он знает, — подумала она, и тут же добавила про себя: — Ну и что? Как будто все не в курсе, зачем он заявился сюда тренировать Кацуки». Вслух Виктор сказал только: — Мила, это было потрясающе! Я так и знал, что ты не зря сюда приехала. Мила, старательно не встречаясь с Минако взглядом, ответила: — Спасибо, Виктор, — и отправилась на еще один вдохновенный круг по льду. Лето безвозвратно таяло, Мила понимала, что оно скоро закончится — и она ничего не может сделать, чтобы остановить время. Последняя тренировка началась с обязательного получаса, посвященного балету, пока Мила не сказала: — Нет, ну в самом деле, в чем смысл? Минако в ответ прижала ее к зеркальной сцене и целовала, пока не закончилось дыхание. — Смысл, — прорычала она, — в том, что ты будешь править миром. А над этим нужно работать. — Думаешь, я не знаю, что должна работать? — Мила высвободилась и послушно, провокационно вернулась к своим плие. Но в итоге они закончили рано и сели есть — Минако, похоже, приготовила ей специальный прощальный обед. Они выпили на здоровье друг друга вино из пластиковых стаканов, затем Мила расплескала свое себе на руку и задрожала, когда Минако облизала ей дочиста каждый палец. Последний час они провели в постели Минако, обдуваемые легким ветерком, от которого колыхались жалюзи на окнах. Мила поставила себе задачу запомнить вкус Минако, ее запах, ощущение от ее кожи, милые еле слышные звуки, которые она издавала, когда кончала. Она подумала, что, возможно, ей стоило прилагать побольше усилий все это время, а не только в последний раз. Последний раз, последний раз… Через какое-то время она вообще перестала о чем-либо думать. Минако первой подняла в разговоре тему ее отъезда. — Кто повезет тебя в аэропорт? — Юри. — Мила была рада этому обстоятельству. Что бы Юри ни думал, о чем бы он ни догадывался, что бы ни рассказал ему Виктор, он бы застеснялся говорить об этом вслух. — Я могла бы предложить, но, наверное… лучше не стоит. — Минако посмотрела в сторону, а когда повернулась обратно, ресницы ее были мокрыми от слез. Хриплым голосом она проговорила: — Ну что, давай обратно за работу. — М-м. — Мила не шевельнулась. — Давай-давай. Чего ты ждешь? — Моя карьера окончена. — Она понимала, что это звучит слишком драматично — но от этого было не меньшей правдой. — Ну уж нет. Возможно, первая часть твоей карьеры, но у тебя впереди еще длинный путь. Мила покачала головой. — Ты очень терпеливо выносила меня все лето, но мы обе знаем, что это конец. — Послушай человека, который гораздо старше и на-амного опытнее. Ты сейчас находишься в самом начале. Я буду смотреть осенью Гран-При, зимой — чемпионат России, потом — Европы и Мира, и везде будешь ты. Ты будешь царить на льду, кататься не только мощно, но и артистично. И, возможно, я скажу себе, что ты думаешь обо мне — а может, и ты правда будешь думать обо мне. Но это в любом случае не будет иметь значения, ведь впереди ждут соревнования, которые нужно выиграть. Мила ей не поверила, но в тот момент это казалось неважным. Минако верила в нее так, как она сама в себя не верила — и возможно, только возможно этого было достаточно. Она притянула к себе Минако и поцеловала — с благодарностью, сожалением и надеждой. Минако ответила на поцелуй, а затем чуть сдвинулась в сторону, чтобы освободить Милу. — Перед тобой вся жизнь, — сказала она. — Иди и живи.