Я не смогла бы так любить

      — Да, мам… Нет, мам… Да-да, я тоже… Спасибо, мам… О, а вот это не надо! Не надо, я же сказал!.. Ну, мам!.. Ну… Нет… Нет… Да… Да, я тоже тебя люблю.       Сонхва наконец-то закончил долгий разговор, и с чистой совестью нажал на отбой в экране телефона.       Он позвонил маме полчаса назад с целью предупредить её об одной единственной вещи — что из-за неожиданного прохода в полуфинал, ждать его скоро не стоит. Однако стоило гудкам в трубке оборваться, как сумасшедший полный радости визг чуть не оглушил его: с улыбкой восприняв реакцию — конечно, мама смотрела его выступление и в своей привычной манере реагировала, — он продолжил разговор.       — Хва-ни, дорогой, я бесконечно горжусь тобой… — он даже на столь далёком расстоянии, при мысли о котором у него сжалось сердце на миг, почувствовал слёзы в голосе мамы. — Ты знаешь, у меня как раз была Бэхён-аджума, и мы вместе увидели начало, а потом присоединились твой брат с его невестой и твой отец… Мы застыли на всё время выступления — от вас просто глаз было не оторвать!!! — мама тараторила в трубке своим привычным чуть хриплым, но бесконечно заботливым голосом, и Сонхва не имея возможности вставить ни слова, ни сдержать улыбки, улыбался до ушей, прикрыв глаза, чтобы не позволить вырваться слезам; господи, как он устал за эти дни от постоянного напряжения. — Скажи честно, мальчик мой, это же — ваше с Хонджуном, да?!       — Мам, это наше общее, — тихо, но твёрдо произнёс Сонхва, наконец собравшись с силами, чтобы, во-первых, позорно не разрыдаться от переизбытка эмоций, во-вторых не позволить голосу дрожать.       — Я так и знала! — воскликнула его мама громче прежнего и, судя по звуку, видимо, обернувшись к кому-то решительно-хвастливо заявила: — Это их с Хонджуном идея! Ну, и кто ещё может быть талантлив как мой мальчик?!!       Сонхва, сквозь грусть улыбнулся, думая, как давно он не видел её.       — Мама, ты только не плачь, — серьёзным и твёрдым голосом проговорил, прогоняя улыбку из голоса. — Но я так хочу тебя обнять.       — Хва!.. — мама всё же всхлипнула, наверняка, привычно попытавшись прикрыть рот рукой, но он всё равно услышал. — Мальчик мой..!       — Мама… — Сонхва болезненно нахмурился, смягчая тон. — Я же просил не плакать…       — О, небеса, Пак Сонхва! — вдруг сменив тон слезливый на тон возмущённый, его мама, прикрикнув в трубку: — Да, кто тебя вообще научил!.. Говорить такие вещи матери, которая видит его раз в полгода!..       — Ну, мама… — снова не сдержав улыбки протянул Сонхва чуть капризно, но две одинокие слезинки всё равно покатились по его щекам, и ему пришлось спешно их утирать, слушая последующие слова мамы.       — Я тоже скучаю, милый, — проворковала она, прерывисто выдыхая, очевидно тоже стараясь справиться со своими чувствами. — Ты моя маленькая вечно-сияющая звезда…       — Ма… — Сонхва попытался сглотнуть ком в горле, что получилось из рук вон плохо. — А отец что?       Голос в трубке моментально сменился.       — Вечер, сын, — глухой спокойный тон, однако скрывавший в себе невероятную силу. — Мы оба ждали твоего звонка. Не стыдно снова доводить свою мать до слёз?       Сонхва обессиленно присел на подоконник своей комнаты, нахмурившись и с горечью улыбаясь: их разговоры с отцом всегда были как бы полуискренними, а отношения — сложными. И со временем из-за расстояния они неизбежно становились ещё… тяжелее, — по крайней мере, это было тем, что ощущал Сонхва.       Он не вывозил "тяжести" отцовского норова, — сурового как воды Северного Ледовитого Океана — а отец, в свою очередь, изрядно недолюбливал "беспечность" и "ребяческую непосредственность" своего сына. О чём не стеснялся лишний раз напомнить.       — Я… — в горле пересохло, но Сонхва решительным тоном ответил, решая не уступать. — … Не за этим звонил, отец. Я хотел сказать, что… — он всё же стушевался, прячась за отстранённым почти ничего не выразившим. — … давно не виделись.       — Да. — прозвучал прохладный неизменный ответ. — Ты же не думал, что мы не заметили твоего отсутствия?       Сонхва сжал челюсти так, что желваки заиграли под кожей щёк, и всё-таки не смог сдержать обиду в голосе.       — Меня не было полгода, отец! — и ему тотчас пришлось прикусить губу, чтобы не крикнуть больше.       Чтобы не выкрикнуть в бездушный динамик ещё и едкое почти жгущее сердце: "Я скучал по вам! Я скучал по тебе! Хоть раз улыбнись мне, когда я приеду!".       Вместо этого между ними повисло привычное отчуждённое молчание, прежде чем его отец ледяным непререкаемым тоном продолжил:       — Не смей повышать на меня голос, Сонхва. Что за ребячество звонить сразу после выступления, когда нервы твоей матери растревожены? Ты не мог подождать до завтра, чтобы не доводить её ещё больше? — в голосе отца прозвучал тщательно-спрятанный гнев, будто растекающаяся всё уничтожающая лава. — Не надо, Ёнсун-ни, — лишь на её имени голос отца всегда из смертельной стали обращался живой прорастающей сакурой нежности, и это больно резануло по сознанию Сонхва. — Он уже взрослый, он должен быть рассудительным, в конце концов! Должен, как и полагается сыну, беречь твоё слабое сердце!       Сонхва в ужасе распахнул глаза, поледеневшими пальцами вцепившись в трубку и упавшим голосом спросил:       — Что..? — в голове судорожно пронеслись варианты самого дурного развития событий, и он, едва не вскочив, вскрикнул: — Маме стало хуже?!! Я выеду сегодняшним же вечерним рейсом!..       — С твоей матерью сейчас всё хорошо, — ответствовал ему вновь прохладный тон. — Но ты должен думать о её здоровье и о том, что твои детские выходки, совершаемые из чистой прихоти внимания, могут сделать с её здоровьем. И никакого ребячества, Сонхва. Когда это я воспитывал в своём сыне столь огромную безответность, что он готов бросив всё, что таким трудом заработано и заслужено, срываться с места по первому глупому предположению?       Сонхва сжал челюсти до скрипа зубов, но смирился, выпуская злость и откидываясь на стену в полном бессилии: каждый его разговор с отцом происходил по одному и тому же сценарию. Из года в год ничего не менялось, и он должен был уже привыкнуть: они начинают на нейтральной ноте, характерное подначивание со стороны отца, его первая ошибка — отступление, брешь, которую отец всегда использовал как повод отчитать его.       — Не воспитывал. — глухим безжизненным тоном заявил Сонхва, всё ещё отчаянно злясь с бившемся в истерике сердцем: глаза его запекло горячим-горячим, но наружу не вырвалось ни слезинки. — Прошу прощения за неподобающее поведение, отец. Впредь я буду осмотрительнее.       В трубке одобрительно загудел всё ещё ровный голос.       — Признание своих ошибок и работа над ними и над собой, чтобы стать лучше. Как и ожидалось от моего сына. Мы с матерью гордимся успехами нашего сына на сцене. Ждём новостей о дате твоего визита к нам.       — Да, отец, — последнее слово осколком стекла впилось в гортань.       — Не подведи нас, сын. — последним холодным камнем упало напутствие.       — Я не подведу вас, отец, — повторил Сонхва, игнорируя осколок в горле. После этого в течение пары секунд, мрачный голос сменился на нежный знакомый клёкот, и Сонхва постарался ободрить себя.       — Не воспринимай слова отца близко к сердцу, Хва, — тут же залепетала мама, прекрасно понимающая его чувства несмотря на расстояние и время, что они провели в разлуке.       Она всегда знала его лучше, чем кто бы-то ни было, и во всём мире был лишь ещё один человек, который видел Сонхва столь открытым и ранимым.       — Ты ведь знаешь, он гордится тобой и любит тебя.       "Тогда почему он не покажет мне этого?" подумал Сонхва, однако вместо этого, постаравшись вновь улыбнуться сказал только:       — Знаю. Надеюсь, скоро увидимся, мам.       — И я надеюсь, милый, — нежность и тепло в её голосе пробудили в Сонхва вновь расцветший кустарник приятных чувств. — Ты — самый искренний и талантливый мальчик на свете. Мы тебя очень любим и очень по тебе скучаем, и я, разумеется, тоже хочу тебя обнять…       — Ма… — почти просипел Сонхва в трубку, утирая слёзы, проступившие на глазах. — Я тоже так вас люблю… А как там братишка с женой?       — Хорошо-хорошо, — будничным хозяйским тоном заявила его мама, тут же переходя на более домашний уютный тон. — Джихи, между прочим, ждёт первенца…       "О, нет" подумал Сонхва одновременно с ужасом и смехом, но больше того — с невероятным волнением. "О, нет, теперь она меня так просто не оставит".       И действительно последующие полчаса он занимался только тем, что пытался завершить бесконечно-неловкий диалог: в ход шло всё — от упоминаний возраста и карьеры, заканчивая тем, что избранница у него уже есть. Мама заставила его трижды сознаться в его чувствах к Баэм Су, и сказала, что непременно посмотрит на "эту подозрительную девушку, посмевшую украсть сердце её мальчика". И ещё Сонхва пять или шесть раз пришлось уточнить, что они с Мирэ Мун — только друзья и ничего больше. Тут мама, имевшая отличный нюх, когда он пытался что-то от неё скрыть, всё же заподозрила что-то, и Сонхва, отчаянно краснея, радовался, что говорить пришлось только правду: любишь ты Мирэ Мун? — да, но только как друга. Ни капли подвоха, однако хорошо, что его мама не додумалась задать вопрос в духе: а не спал ли ты с нею случайно?       Тут бы Сонхва уже вряд смог бы выкрутиться.       Окончив разговор с матерью он уже собирался позвонить Мирэ, как вдруг в дверь его комнаты робко постучали.       Первой и самой сладкой мыслью была по наитию — самая запретная.       "Пришла сказать, что они покидают общежитие?"       С забившимся сердцем Сонхва встал, в волнении пригладив непослушные едва-едва расчёсанные после душа тёмные пряди, и направился к двери.       — Д-да?.. — он распахнул дверь, улыбаясь, однако за дверью обнаружил вовсе не того, кого ожидал.       — О, хён! — немного нервно и в то же время улыбаясь поприветствовал старшего мембера взъерошенный как маленький очаровательный воробушек Чонхо. — Извини, что поздно…       Сонхва нахмурился, с непониманием разглядывая суетящегося младшенького.       — Хонджун-ни позвал за тобой.       Сонхва нахмурился больше прежнего, приподняв бровь.       — Веди, — глухо указала он, торопливо следуя за стрелой почти бегущим по коридору мембером. — Чон, а что случилось? — не преминул всё же поинтересоваться Сонхва.       — Да, там выбывшие группы отъезжают, — мимолётно поделился Чонхо, однако затем с почти лисьим любопытством из-под ресниц стрельнул глазками в сторону профиля хёна.       "Ясно" не выдав своего смятения подумал Сонхва, "Всё же заметил. Ай, да, Чонхо!"       — Ясно, — спустил он с языка равнодушно. — Лидер правильно сделал, что позвал. Мы должны попрощаться и проводить.       Чонхо с важным видом кивнул, но видно было — чуть насупился, оттого, что его "догадка" оказалась ошибочной.       Сонхва едва не улыбнулся, выдав бы тем самым с головой.       "Прости, Чон-Чон, если бы я мог рассказать — рассказал бы, но чем меньше людей знают секрет, тем меньше вероятность возникновения последующих проблем".       Они вышли из коридора к лестнице и спустились вниз в холл, ведущий к Ко-Хо, в котором в столь поздний час было на редкость многолюдно. Сонхва неосознанно пробежался взглядом по скромной толпе обособленно-стоящих парней и девушек с их чемоданами — остальные вещи, наверняка, уже были отправлены со стаффом, — выискивая ту самую, одну единственно-важную.       Хрупкая фигурка печально-улыбающейся Баэм Су обнаружилась в компании явно-расстроенной чем-то Лисы: обе девушки перешёптывались о чём-то, периодически наклоняясь друг к другу, чтобы говорить на ухо и не быть услышанными.       Сонхва замедлился у последних нижних ступеней лестницы, дабы суметь охватить внимательным взором всю стройную фигурку Баэм, прежде чем она пропала бы из поля его зрения в толпе других исполнительниц и исполнителей.       Баэм была одета в летящую блузку цвета персикового рассвета, со свободными рукавами-колоколами и открытыми плечами: воротник рубашки был крупной широкой полоской ткань, подчёркивавшей изящную шею. Волосы двумя волнистыми реками каштаново-рыжей красоты переливались на её плечах, часть была перекинута за спину, белоснежные джинсы вкупе с яркими красными кедами немного развеивали ауру звёздной знаменитости, придавали ей образ юной студентки. И этот образ отозвался в сердце Сонхва сладкой негой восторга и боли от осознания скорого их расставания. В последний миг перед тем, как он спрыгнул со ступени, он поднял взгляд выше и случайно столкнулся взглядом с обернувшейся Баэм.       Карминовые губы девушки вернули ему фантом их поцелуя, отчего собственные губы начало покалывать, но Сонхва продолжил смотреть, будучи просто не в силах оторваться. Баэм, словно осознав, куда был направлен его взгляд, потупила взгляд, чуть отвернувшись, и спрятала своё смущение, как и краешек успевшей расцвести улыбки за пышной копной волос.       Сонхва пришлось пару раз тряхнуть головой, чтобы выбросить из неё глупую мысль прямо сейчас подойти к Баэм, взять её за руку на глазах у всех, и увести прочь из этой душной залы, так и сквозящей чужим недовольством. Однако он не был героем какого-то излишне романтичного аниме для подростков — Сонхва постарался напомнить себе об этом и, вернув на лицо серьёзное нечитаемое выражение лица подошёл к своим мемберам.       Хонджун встретил его привычным хмурым выражением лица, однако было ещё в лице лидера нечто… неуловимо поменявшееся. Сонхва невольно просканировал взглядом зал, отметив Дженни, что-то ворковавшую покрасневшей больше некуда Розэ, и судя по блестевшим глазам, чуть розоватым скулам и не заправленной небрежно пряди в простой причёске она совсем недавно… весьма неплохо провела время.       — Молодец, что сейчас спустился, — негромко флегматично проговорил лидер, старательно не глядя в сторону известной участницы BlackPink. — Мы не только попрощаемся с выбывшими, но и узнаем нашу очерёдность выступления в полуфинале.       Сонхва кивнул, успев пересечься взглядом с недовольным Уёном, который почти сразу же разорвал контакт их глаз, а затем их уже позвал Даниэль Кан.       Началось долгий муторный обмен любезностями, как со стороны остающихся, так и со стороны отбывающих.       Сонхва честно пытался вначале следить за тем, что ему желали и что он желал в ответ, однако уже спустя пару улыбающихся фальшивыми улыбками лиц и взглядов холодных глаз, он полностью абстрагировался от однообразных скучных фраз, на автомате натягивая на лицо учтивую улыбку…       Лишь, когда перед ним возникла прехорошенькое милое личико без грамма притворства, сверкающее искренней радостью за него и малой толикой грусти из-за их расставания, Сонхва пришёл в себя, чтобы с забившимся заполошно сердцем, тут же замереть нелепым истуканом с распахнутыми глазами. По счастью, его маленькая фея среагировала быстрее и умнее.       Баэм протянула ему красивую гелиевую ручку на двух раскрытых ладонях, и, не видя иного варианта, озадаченный Сонхва взял её, деликатно не касаясь чужих обнажённых рук. В тот же миг Баэм опустила руки, одаривая его солнечной нежной улыбкой.       — Благодарю за одолженную мне ручку, Сонхва-оппа, — уважительным тоном пролепетала она, шустро поклонившись. — Ты мне очень помог, — уже в три раза тише ласково прошептала она.       И Сонхва раньше, чем успел ответить, был одарен сияющим мягким взглядом, после чего Баэм, всё также улыбаясь, грациозно скользнула мимо него, более не оборачиваясь.       Сонхва обдало её парфюмом — сладкая-сладкая ваниль — и ему даже почудилось эфемерное касание её взметнувшихся волос к его щеке.       Разумеется, этого касания не было, но Сонхва теперь, держа тёплый чуть влажный стержень пишущей принадлежности в руке, знал, то следующая его встреча с Баэм непременно окажется особенной…

***

      — С чего так неожиданно решил выбраться на дачу бабули?       Мирэ, уверенно ведущая Honda Civic, щёлкнув замочком бардачка, извлекла из него солнцезащитные очки и будничным небрежным жестом нацепила их на переносицу, выжимая педаль газа.       — Мне приснился сон, — едва-едва выплывая из собственных мыслей поделился сокровенным Сонхва. — Будто мы проиграем, если я не "вернусь к истокам".       — Ну да-да, а по-другому эту фразу, конечно же интерпретировать нельзя, — проворчала Мирэ, чуть язвительно протягивая гласные. — Там, школа где мы учились. Парк, в котором зависали после школы и в выходные. Дом твоих родителей, в конце концов…       Сонхва перевёл на неё максимально недовольный взгляд, и Мирэ безошибочно верно угадав его настрой тут же «сбавила обороты».       — Хей-хей, не смотри так дико, я вовсе не хотела задеть… Просто, с каких пор ты у нас решил, что ты — вещая Кассандра?       — Ты понахваталась этого из тех старых американских вестернов, да? — с ухмылкой и всё ещё наигранно недовольно "пожаловался" Сонхва, но затем вернулся к серьёзному настрою. — Я не думаю, что я провидица. Просто этот сон… Это было как нечто вроде предчувствия… Ну, помнишь, как тогда в детстве…       Мирэ не ответила, лишь нахмурив брови, и сосредоточилась на дороге.       Сонхва понимал почему. Они не говорили об этом больше десяти лет. Тайна, о которой никто не знал, и о которой они были вынуждены молчать даже между друг другом.       То был далёкий день их двенадцатого года жизни, когда случилась их первая ссора. И день, когда Мирэ Мун едва не умерла.       Сонхва до сих пор отчётливо с ужасом видел это: они разругались из-за очередной глупой игрушки, и Мирэ пошла купаться на речку в одиночку. Вначале обиженный надувший щёки, Сонхва с каждой минутой ощущал всё большее беспокойство. Через час после бездумного изматывания себя различными бесполезными домашними делами, Сонхва забрался в плед на кровать… и сон неожиданно скоро сморил его. Правда снилось ему нечто жуткое, тягучее и тёмное как дёготь, как ночь незрячих…       Очнулся Сонхва весь в испарине каких-то полчаса спустя, и тут же рванул к реке, дабы найти Мирэ.       И он её нашёл.       Правда не у реки.       На старом иссохшем вязе с почерневшей корой, на одной из веток он обнаружил заплаканную дрожащую Мирэ. Под вязом — лающего как обезумевший и бросающегося на дерево крупного не то бродячего, не то охотничьего пса, бросающегося на дерево в попытках достать девочку.       Долго не думая, Сонхва в каком-то нервном жаре — когда мысли бегут в голову быстрее, чем их обдумаешь — схватил с земли камень и со всей силы, с размаху, швырнул в гавкающую тварь.       Псина тотчас потеряла интерес к девочке на дереве, с рыком разворачиваясь к нему: у Сонхва от её сверкающих огнями ада глаз, красных от полопавшихся капилляров — от настоящей ярости — ноги едва не подкосились. Однако раньше, чем мозг успел дать ему команду ногам примёрзнуть к земле от страха, собственно ноги Сонхва сорвались с места: инстинкт самосохранения и желания жить оказался сильнее испытываемого ужаса. Пёс не отставал от него, с лаем и рычанием несясь за ним во весь опор, и только нежелание быть растерзанным самым чудовищным образом, открыл в Сонхва второе дыхание.       Короткая стометровка закончилась обрывом, к которому вела противоположная от реки тропинка.       В последние шаги Сонхва вложил всю свою скудную силу двенадцатилетнего, заплаканного и не желающего умирать мальчишки: его ноги рывком оттолкнули худощавое тело от земли, которое пронесясь по воздуху, ударилось о гибкую ветку ольхи, которая пружинисто отнесла схватившегося за неё мальчишку на безопасное от псины расстояние.       Что не помешало обезумевшей от ярости и жажды крови твари бросится следом за Сонхва.       Оглушённый адреналином, он не услышал ни свист ветра, ни натужный скрип ветки, ни победный вой собаки: единственное, что Сонхва успел услышать — как с лязгом сомкнулись чудовищные челюсти в каких-то дюймах от его затылка…       Он не знал, сколько пролежал ещё на ветке, всадив ногти в мягкую сколькую кору, но руки его одеревенели настолько, что он не ощущал кистей. И лишь когда он услышал чуть не плачущий зовущий его голос невдалеке, он будто бы частично очнулся от своего анабиоза, от своего паралича.       Сонхва даже не был уверен, что сияющий силуэт девочки в белом платье был настоящим, а не был чудесным миражом, вроде его ангела хранителя…       — Мирэ… — одними губами шепнул он, наблюдая за её приближающейся фигуркой сквозь покрытые слезами ресницы.       Разумеется, Мирэ его не услышала: благо, Сонхва в тот день был одет в слишком броскую ярко-алую футболку, которую было несложно заметить сквозь изумрудную зелень листвы.       — Хва!.. — она окликнула его практически в панике замерев на бесконечно-далёком другом крае обрыва.       Быстро утерев слёзы, она уже ступила обратно на тропинку с громким возгласом: «Я сейчас позову на помощь!», как Сонхва всё же сумел напрячь голосовые связки, дабы остановить её.       — Мирэ.       Она обернулась: удивлённая, большеглазая, такая живая, такая родная…       — Не надо помощь. Посмотри на него.       Мирэ не сразу поняла, что от неё требовалось, а когда поняла, побледнела, но решительно шагнула к краю обрыва. Она внимательно посмотрела на неподвижное тело пса, лежащее на камнях, далеко внизу, в двадцати футах под ними, прежде чем озадаченно выдать:       — У него ошейник.       — Да. — тяжело выдохнул Сонхва, ощущая не вовремя вернувшуюся резь в ушибленных рёбрах. — Это значит, что он чей-то, Мирэ.       Мирэ понимающе кивнула и закончила за него:       — Если так, то нас обвинят в его убийстве.       Сонхва угукнул, на мгновения прикрывая глаза.       — Но тогда, как ты спустишься оттуда? — вновь взволновавшись спросила напуганная Мирэ.       — Ты мне поможешь, — Сонхва распахнул глаза, посмотрев на неё решительно и храбро улыбнулся. — Ты справишься, Мирэ.       Неуверенность Мирэ, как и её испуг, медленно растаяли от его слов: ей передалась его смелость и желание вернуть долг жизни лучшему другу.       — Я сейчас… — она отступила, последовав в кусты у оврага. — Я поищу место, где можно перейти на другую сторону. И не вздумай отпустить ветку — я не позволю тебе умереть.       Она настолько убедительно сверкнула своими глазами, что Сонхва пообещал себе бороться до победного.       Он не знал, сколько ещё времени прошло, прежде чем голос Мирэ, наконец позвал его с противоположной стороны обрыва.       Распахнув глаза, он увидел её: бледную, измождённую, белая длинная футболка, изначально показавшаяся ему платьем, из-за пота прилипла к телу девочки и теперь была вся усыпана репьём, кусками мха, измазана грязью.       — Хва… — Мирэ вымученно улыбнулась, и уголки его губ дрогнули в ответ на эту полную лучей надежды сквозь мрак отчаяния интонацию.       Мирэ протянула ему руку, упёрлась ногами в траву, и посмотрела засиявшими храбростью карими глазами.       — Хва, держись!       Сонхва протянул руку в ответ — их пальцы лишь слегка соприкоснулись.       Сонхва напрягся, вытянувшись навстречу как можно сильнее: ветка под ним опасно-натужно заскрипела. Мирэ не обратила внимания, не сводя не моргающих глаз с его лица. Они оба единовременно поджали губы и с безрассудством воскликнули:       — Сейчас!..       Рывок — Сонхва схватился за руку Мирэ выше запястья. Меньше секунды ушло на то, чтобы её пальцы вцепились в ответ: их руки вцепились друг в друга, и Сонхва ощутил, как его кеды скользят по отвесной земляной стенке обрыва.       Внизу — лишь камни, ничто не смягчит его падения если он рухнет.       Двадцать футов — верная смерть.       Ноги Мирэ медленно начали съезжать по траве. Она в панике закричала:       — Держись!..       — Вытаскивай меня! — судорожно прикрикнул Сонхва, невольно забарахтав своими ступнями в попытках "взбежать" по стенке оврага, что только усложнило Мирэ задачу.       — Я пытаюсь!.. — ноги заскользили быстрее, она вновь начала задыхаться и плакать, но друга не отпустила.       — Тяни сильнее! Сильнее!!!       — Я не могу! Не могу!!! Руки соскальзывают!..       В её глазах так и читалось: "Если умрём — то вместе, как настоящие друзья".       — Отпусти меня! Сорвёшься! — теперь и по щекам Сонхва потекли слёзы — он так не хотел умирать…       — Ни за что! Друзья не бросают друзей!       Мирэ упрямо сцепила зубы, потянув с удвоенным усилием, невзирая на боль, прострелившую обе руки в районе локтей. По спине её градом заструился пот, тонкие ноги, не выдерживая напряжения, задрожали.       — Я тебя не брошу! — с отчаянием вскрикнула Мирэ, и в глазах её проскользнул какой-то безумный огонь: в тот миг, Сонхва мог поклясться, она верила в собственную неуязвимость и силу больше, чем во что-либо…       Мирэ поверила в то, что она должна сделать. В то, что она абсолютно точно сделает.       — Хва!..       Она глубоко вонзила ногти в его кожу, дабы не позволить худым мальчишечьим запястьям выскользнуть из её хватки. Сонхва зашипел, но посмотрел в ответ не менее дико.       — Мирэ!..       Он ответно всадил в её запястья ноющие ногти, дабы хоть как-то закрепиться. И то, ли этот их отчаянный жест помог, то у Мирэ просто хватило сил и какого-то нечеловеческого желания, но ещё миг — и они оба развалились на траве рядом с друг другом, тяжело-загнанно дыша.       — Ты спасла мне жизнь… — едва осипшим голосом пробормотал Сонхва, когда они наконец немного пришли в себя.       — Ты первым спас мою… — ответила хриплым смешком Мирэ, болезненно скорчившись.       Они помогли друг другу сесть и немного отдохнуть, привалившись плечо к плечу в тишине предзакатного леса.       — Мирэ. — спустя какое-то время позвал Сонхва.       Мирэ отодвинулась вопросительно посмотрев на друга: на щеке у неё красовался мазок подсохшей глины. Сонхва вытянул из кармана шорт чистый платок и оттёр щёку поморщившейся подруги.       — Мы должна найти спуск в овраг и закопать собаку, — негромко проговорил он нахмурившись. — Похоже эта тварь принадлежала Чону Борыму…       — Тому злому старику из дома на окраине? — Мирэ посмотрела на него одновременно с испугом и пониманием.       Сонхва мрачно кивнул.       — Я схожу за лопатами к бабуле в сарай, — через несколько секунд согласилась Мирэ.       После об этом происшествии они не говорили, однако факт того, что они по сути больше никогда не ссорились, многое значил для них обоих.       Уже повзрослевший Сонхва выплыл из воспоминаний, украдкой глянув на Мирэ, одетую в простую белую рубашку с её любимыми закатанными по локоть рукавами: чуть дальше запястий в тусклом дневном свете едва-едва были различимы тонкие насечки от детских ноготков — если не приглядишься, то и не увидишь.       Сонхва точно знал, где они были. Потому что у него были такие же.       Недаром перчатки были его любимым атрибутом на съёмках.       — Приедем через минут десять, — раздался слева от него мелодичный голос.       Мирэ развернула автомобиль с асфальтового шоссе на неприметную дорогу в тени рощи, и машину затрясло на гравии так, что Сонхва пришлось схватиться за дверную ручку. Они ехали по неровной дороге, бултыхаясь из стороны в сторону минут пять, пока роща не закончилась и гравий под колёсами не сменился на песок: песчаная дорога, петляющая меж едва начавшим зеленеть лугом и чёрной пашней, привела их к небольшому каменному мостку, чей горб повис над спокойно широкой лентой синей реки. Переехав мост, они оказались в том самом крохотном посёлке-деревушке, где проводили почти каждое лето своей жизни, вплоть до рокового их семнадцатого лета.       Лета, когда бабушки Мирэ не стало.       Мирэ затормозила у дома у подножия небольшого холма, проехав чуть дальше изгороди, в старые года увитой аккуратным плющом.       Вылезая из машины, Мирэ первым делом оправила рубашку, а потом захлопнула дверцу, на некоторое время застывая перед дачным домиком, и по её чуть отстранённому выражению лица Сонхва понял, что она была где-то далеко в своих воспоминаниях: в тех счастливых солнечных днях, когда было только их беззаботное детство, ворчливая, но любящая их и бесконечно-добрая обаа-чан, сказки и игры только для себя...       Сонхва тоже испытывал ностальгию при виде милого небольшого домишки, который раньше ему, девятилетнему пацану, казался, огромным дворцом: детское могучее воображение обращало флюгер и трубу никогда не используемого камина в башни, крохотный подвал становился загадочным лабиринтом подземелий из-за нагромождения вещей...       — Всё такой же, каким он был десять лет назад, — наконец произнесла она, и в её голосе Сонхва различил неуловимую теплоту.       Они поднялись на вполне ещё ровное деревянное крыльцо — в конце концов для своих лет дом неплохо сохранился из-за достойного ухода.       Перво-наперво они решили убраться в гостиной и кухне: при чём воодушевлённо настроенный Сонхва, нашедший с помощью Мирэ пылесос в подвале, гордо заявил, что поднимет вещи и пропылесосит он сам, а её парень выпроводил за двери с любезным пожеланием "купить чего-нибудь пожевать".       Сказано — сделано.       И через полтора часа, приехавшая с продуктами Мирэ застала убранную прихожую, коридор и гостиную в блеске и чистоте: замерев на пороге последней, она лукаво огляделась в поисках своей прекрасной "Золушки". Не найдя Сонхва взглядом, Мирэ решила ориентироваться на шум и проходя вглубь дома позвала, дерзко с толикой смешинки:       — Мистер Чистоплюй!.. Мистер Чистоплюй!.. Где же ты..?       Из кухни послышалось тихое чертыхание.       — Ты точно приехала помогать мне, а не издеваться? — с ехидным прищуром "опасным тоном" спросил обретавшийся на кухне "мистер Чистоплюй".       — Точно-неточно. — хихикнула Мирэ, с трудом затаскивая оба пакета с продуктами на вымытый стол. — Так чем ты будешь удивлять меня сегодня?       — А сама готовить, значит, не собираешься? — уточнил Сонхва, понимая, что подростковые привычки Мирэ не изменились ни на йоту.       — Ты ведь знаешь — я терпеть это не могу, — вальяжно растекшись на диване и расслабленно закинув руки за голову, заявила Мирэ. — Да, и я сегодня вроде как полдня проработала твоим личным водителем?..       — Усталость, наверное, неимоверная, — саркастически хмыкнул Сонхва, принимаясь за потрошение содержимого пакетов.       — Рада, что ты у нас такой понимающий и инициативный, — сонным голосом отозвалась Мирэ, зевнув.       Сонхва с улыбкой вздохнул и принялся за готовку.       Через час они уже поели привычный им обоим пибимпап, и направились в гостиную, где Мирэ сразу же обнаружило фортепиано.       — А помнишь, как мы здесь летом играли, когда совсем маленькие были?       Её пальцы опустились на клавиши, наигрывая простой мотив какой-то грустной песенки. Сонхва улыбнулся, наблюдая как аккуратно и немного неловко двигается её рука.       — Да. Тогда ещё твоя бабуля вечно нас отчитывала за какие-то маленькие проделки. — Сонхва хохотнул, с озорством посмторев на неё. — Она почему-то считала, что это именно я всегда был зачинщиком всех шалостей.       Мирэ улыбнулась, обрывая мелодию и подняла на парня тёплый взгляд.       — Ага. А на самом деле это я тебя на них постоянно подбивала.       Они немного помолчали, наслаждаясь воцарившимся меж ними умиротворением и попытками Мирэ вспомнить их старые любимые песни без нотной тетради перед глазами, прежде подруга подала голос:       — Так значит у вас в запасе два месяца на два танца для полуфинала и возможного финала.       Сонхва с язвительным смешком, устало уточнил.       — Вообще остался только месяц — вернее, через считай десять дней. Во-вторых, я уверен, что второй наш танец — тот что для финала нам даже не понадобится.       Мирэ с возмущением обернулась к нему, очаровательно нахмурившись: пухлые губы изогнулись в недовольстве, а глаза блеснули привычным золотыми искорками в готовности бросить вызов.       — Это ещё почему? С каких пор ты сделался трусом, Пак Сонхва? С каких пор сдаёшься раньше, чем начинается битва?!       Сонхва улыбнулся, поджимая уголки губ.       — Беда в том, что нас запомнят, как группу, проигравшую BTS.       От горечи в его голосе у Мирэ защипало в глазах и зажгло кончик язык.       — Ты не прав. — с твёрдой решимостью произнесла она, прикрывая крышку фортепиано. — Кто сказал, что они непобедимы? Кто сказал, что вы не можете сделать лучше?       Сонхва вздохнул устало, потирая переносицу.       — Я не это имел ввиду, Мирэ. Ты ведь знаешь, что именно количество фанаток играет решающую роль в БиДиДи… — его печальные глаза, приобретшие из-за меланхолии, накрывшей его, оттенок кофе, посмотрели на неё с нежной благодарностью, в которой Мирэ не нуждалась. — А уж в этом мы проигрываем им, что ни делай.       — Тогда просто возьми и сделай их своими фанатками, — заупрямилась Мирэ более прежнего, вскипая обидой и жаждой действия. — Потому что ты можешь.       Сонхва ничего не ответил ей, но слова Мирэ посеяли в нём неясный трепет и семя сомнения.       В конце вечера они всё же поднялись на чердак, где среди старых пыльных коробок хранились воспоминания об их детстве и юности.       — Это наши фотки в четыре! — завизжала от восторга Мирэ, когда начала листать старый альбом, периодически умиляясь, хихикая и улыбаясь от ребяческого восторга.       Сонхва перегнувшись через её плечо, разделял её эмоции, периодически возмущаясь.       — Поверить не могу, что наши родители так нас сфоткали! Это незаконно!       — Знал бы кто-нибудь, что будущая звезда мужественности в ATEEZ будет бегать с надувным кругом-уточкой по даче!..       — Мирэ!       — Молчу-молчу! Как думаешь, Баэм Су оценила бы?       Сонхва тут же начал её щекотать и Мирэ позорно быстро капитулировала.       — Всё-всё! Сдаюсь-сдаюсь!.. Пощады!..       Вот так, крутясь среди коробок и параллельно попивая вино, которое одному из них было категорически нельзя, они и нашли ту самую коробку.       — Это…       — Наши старые нотные листы. Да…       — Мирэ, здесь есть твои черновики песен для рок-клуба…       — И твои зарисовки связок, Хва…       — Ты думаешь о том же, о чём и я? — Сонхва улыбнулся, как чертёнок, замысливший пакость.       — А то, — ответила тем же Мирэ. — Спустимся вниз и устроим такой концерт, о котором мечтали!..       Сонхва подхватил электрогитару и усилитель, Мирэ взяла нотные листы и колонку и они, смеясь и периодически подтрунивая друг над другом, спустились обратно в гостиную.       В украшенной найденными новогодними гирляндами гостиной, как на сцене с софитами, заиграли песни, которые двое подростков их небольшого корейского городка считали некогда частью своей души. Сонхва на ходу импровизировал, добавляя новые аккорды к уже полузабытому шедевру: Мирэ переписывала текст, вычёркивая ненужные строки, и вместе они буквально создавали нечто новое, блистательное и вдохновляющее.       — Да, да, да… а ещё джаз-нотки!... — Мирэ снова опустила пальцы на клавиши, прикрывая глаза и отдаваясь мелодии, что овладела ими. — Да! Да!..       По окончании их небольшого "рандеву на двоих" Сонхва медленно опустил с грифа гитары горящие пальцы и утёр мокрую чёлку набок.       — Мирэ, — позвал он её, и она тут же обернулась к нему с бокалом полусладкого. — С такой музыкой мы превзойдём даже BTS..!       Мирэ хмыкнула, отведя взгляд и невозмутимо попивая мерло.       — Вам нужен такой танцевальный номер, чтобы любая девица — что ханжа, что искушённая дева — готова была в обморок упасть.       — И у тебя есть идея? — с лукавой усмешкой приподнял бровь Сонхва, игриво оглядывая всю фигуру, приближавшейся к нему Мирэ, не стеснявшейся плавных искушающих движений бёдрами.       — Скажем так, — тонкие пальцы очертили самыми ноготками напрягшиеся враз мышцы его крепкой груди. — Помнишь вашу песню "The King"?       — Угу, — качнул головой соглашательно Сонхва.       — Нам нужно слегка её переделать. — лихо улыбнулась Мирэ. — Знаешь песни: "Touch off", "The world is not enough" и "Wicked Game"? Сонхва напряг память.       — Положим, — вновь согласился он. — Что ты собралась делать?       Мирэ хищно облизнулась.       — Бомбу. — тихо произнесла она, и глаза её полыхнули в полумраке страстью и предвкушением. — Бомбу, которая взорвёт весь фанмир и уничтожит BTS.       И то ли дело было в бушующем в крови алкоголе, то ли в софитах, что неоновыми бликами очерчивали Мирэ Мун, превращая её в его личную маленькую королеву Ада, но Сонхва не смог удержаться, чтобы не украсть с её губ жадный, преисполненный страсти и желания обоюдной победы поцелуй. И Мирэ с охотой позволила ему эту вольность, отвечая и обнимая ладонями его лицо…

***

      Выйдя на свежий воздух в полвторого ночи, Сонхва без колебаний скинул целых три сообщения лидеру, и подождав минут десять, пока он Хонджун со всем ознакомиться, позвонил ему.       — Что это за чертовщина? — раздалось в трубке вместо приветствия.       Меньшего Сонхва и не ожидал, невозмутимо пояснив:       — Мне пришла в голову идея покопаться в старых черновиках. Я их доработал. Это не конечный результат… Но всё, что ты видел на экране можно довести до ума. Это может быть очень хорошим подспорьем, Джун…       — "Подспорьем" для чего? — подбивая сказать правду спросили в трубке.       — Для победы над BTS в финале, — на одном дыхании выпалил Сонхва.       В трубке помолчали несколько секунд — то ли не знали слов, как деликатнее послать его, то ли Хонджун смотрел на скинутые материалы на компе и реально думал.       Однако о чём бы лидер не размышлял, вскоре он видимо пришёл в себя окончательно, взвесив всё.       — Сонхва, ты сошёл с ума? У нас до финала осталось десять дней. Десять дней. А ты предлагаешь начать одну из основ с нуля? Мы репетировали этот танец три недели, и мы не будем выбрасывать часы тренировок насмарку лишь из-за какой-то призрачной идеи, которая пришла в твою бедовую голову.       — Джун. Поверь мне! Ты должен мне поверить.       В трубке молчали, и даже находясь по ту сторону динамика, Сонхва чувствовал с какой отчаянной мукой быстро-быстро думает Хонджун.       Наконец послышался тяжёлый выдох, и напряжённое молчание прервал сиплый голос лидера:       — План завтрашней тренировки будет изменён. Я поверил в тебя, Пак Сонхва, и тебе лучше бы оправдать это доверие. Мы должны достойно выступить.       Сонхва мученически стойко улыбнулся и у него защипало в глазах, когда он произнёс:       — Мы выиграем, Хонджун. Выиграем, я тебе обещаю. Верь в нас, потому что, когда мы все вместе, мы становимся непобедимыми.       И твёрдость в его голосе не оставляла никаких сомнений.       Послышался гудок и трубку положили.       Сонхва тяжело вздохнул, откидывая голову назад и упираясь затылком в стену.       Где-то там в вышине тёмно-синего ночного неба где сверкали звёзды, промелькнула и тут же исчезла одинокая падающая искра.       Но Сонхва видел её и успел загадать желание.